//А Я ВСЁ-ТАКИ В СЕМЬЮ ХОТЕЛА, НЕ СЛУШАЛА НИКОГО

28.06.2022

А Я ВСЁ-ТАКИ В СЕМЬЮ ХОТЕЛА, НЕ СЛУШАЛА НИКОГО

Некоторые имена по этическим соображениям изменены.

 

Не знаю, как Маша, выпускница интерната, где я когда-то работал, узнала мой номер, но факт остаётся фактом: с 2018 по 2021 год примерно раз в квартал она звонила мне и просила привезти ей в психбольницу – сначала под Ачинском, а потом в Овсянке – «что-нибудь к чаю» и средства личной гигиены, что мы всегда вместе с волонтёрами и делали.

Склад с боеприпасами под Ачинском в 2019 году рванул аккурат в День рождения Маши, 5 августа – ей тогда исполнялся 21 год. Всю больницу на несколько дней, пока рвались снаряды, вывезли в восточном направлении – какое-никакое, а разнообразие и уж, во всяком случае, салют. Маша говорит, что было страшно и необычно.

Сейчас она живёт в Канске, считается вменяемой, работает техничкой и выиграла суд на получение жилья от государства. Мы решили узнать, какими судьбами она оказалась в психбольнице.

— Как ты с опекуншей познакомилась?

— Когда в училище училась, вместе с Сережей А..

— Это где вы учились?

— В посёлке Ирша возле Бородино. Там мы познакомились с Н. С., я туда в гости приехала, потому что она там училась раньше, в этом училище. Мы с ней познакомились, она нам предложила поехать в Канск к ней. С ней был сын Матвей, ещё маленький. Мы поехали в Канск, были выходные, никого не было, все [в училище] у родителей были.

— Н. была твоим опекуном сначала?

— Нет. Мы просто жили у неё. Месяц прожили, а потом я уехала обратно на учёбу, а Серёжа в Красноярск уехал. А потом Н. поехала за ним в Красноярск, забирать его [под свою опеку], а я поехала на учёбу, потому что я в розыске была, так как я без разрешения оттуда уехала.

— Руководство училища подало в розыск? Тебе тогда ещё семнадцать лет было?

— Да. А на втором году обучения я познакомилась сначала с Юлей М., она в Канске в агентстве недвижимости работает. Сначала она хотела меня под опеку взять. У нас был уговор: если я с училища не сбегаю, то она берёт меня под опеку, но я всё равно сбежала туда, к Н.. Мне на выходных было скучно, она приехала из Канска и забрала меня с мужем. Муж у неё мент, Серёжа его зовут. Я приехала к Н., какое-то время побыла у неё, потом приехала Света, опекунша моя [будущая]. Приехала туда, к Н., в гости. И Н. [меня] спрашивает: «Хочешь у неё под опекой быть? У неё есть коттедж большой, пятеро детей, бизнес свой – магазины в Иланске, Канске». Я говорю: «Не знаю, если она будет не против». Мы обменялись номерами телефонов. Н. на следующий день поехала в Красноярск по делам, а меня отвезла к ней в магазин на работу. Вот так мы и познакомились. Потом я у опекунши этой [моей будущей] прожила две недели. Я была в розыске эти две недели... Потом всё-таки мне надо было на учёбу, потому что нам за учёбу платили деньги, и надо было ехать получить деньги, потому что на книжку всё шло, а снимать [нужно было] в банке. Мне пришлось всё-таки отпроситься у опекунши, сказать ей, чтобы она меня посадила на электричку, и я уехала обратно на учёбу. Приехала я на учёбу… Директор лично на машине меня привезла в ментовку, сняли меня с розыска, я им написала, где я была. Мне ничего не было: они знали, что я всегда возвращаться буду, потому что уже не первый раз это было. С этого момента, как я уехала, мы начали собирать документы на опеку. Мы полгода делали эту опеку надо мной. Я ездила в Красноярск в свой интернат вместе с опекуншей этой, её [старшая медсестра интерната] Ш. даже видела. И все мне говорили: «Не надо, Маша, не соглашайся». И стоматолог мне говорила: «Не соглашайся».

— Какое-то недоверие у них было?

— Ага. А я всё-таки в семью хотела, не слушала никого. Ну и всё, мы оформили через полгода документы, приехали в интернат второй раз, забрали полностью […] мою всю стопку документов, приехали в Канск, потом поехали обратно в училище, я забрала оттуда все документы, вещи, и мы уехали в Канск. Я начала там жить, это было в 2016 году.

— Сколько тебе было тогда?

— Семнадцать лет. Я у неё там год прожила в этом коттедже. Первые полгода она нормально ко мне относилась. Всегда и везде я с ней ездила на её машине. И она мошенница оказалась, как я это потом поняла. Она всё это делала при мне. Она обирала пенсионеров: пенсии забирала, мы вместе с ней на почту ездили, они получали пенсию, половину она себе забирала у них за то, что они в долг у неё алкоголь брали. Любили они все выпить в этой общаге, где магазин. Потом бабушку... Сначала у неё квартиру за миллион продала, меня в больницу сдала. Хотела вот этот мой миллион без меня взять и снять, а мне до восемнадцатилетия оставалось две недели. Я ей звоню, говорю: «Так и так, забирай меня из больницы. Чего, говорю, всё же нормально было? Я с тобой не ругалась, что ты начинаешь-то?»

— А в какую больницу? Психиатрическую?

— Да. В Канске, в психиатрическую больницу. Меня там теперь все врачи знают. Она приехала, меня забрала, и мы в машину сели. Она открывает багажник, я смотрю – там столько стопок денег. Миллион лежал, как она сказала. Она что-то отсчитала и говорит: «Пошли сейчас за свет платить». Долги она давай отдавать за свет, за всё, за кредиты эти... Мы поездили, кредиты все отдали, она заплатила там всё. Две недели проходит, и Ваня (её сожитель) хотел тоже с меня этот миллион поиметь, на пополам поделить. Восемнадцать лет настаёт, [одноклассница] Алина А. у меня же была в гостях летом на каникулах. Мы вместе втроём, Алина, я и Света, поехали в «Порт-Артур», магазин, потому что мне мой телефон нужно было выкупать, а я как раз и «подъёмные» семьдесят пять тысяч получила. Она мне двадцать тысяч даёт на руки, а пятьдесят себе оставляет. Думаю: «Это двадцать это она пока даёт, а как закончатся – ещё будут...» Ну и мы поехали с Алиной, потратились – я Алине покупала, себе покупала, там, одежду на лето, чтобы гонять. Она [Света] за это время, оказывается, сняла деньги, она от нас отлучалась на полчаса. И мы как раз телефон выкупили и с Алиной ушли от неё. А потом Алина мне говорит: «Маша, тебе же восемнадцать исполнилось, когда ты деньги собираешься снимать?» Я говорю: «Не знаю, надо сейчас в банк ехать, узнавать надо как-то, надо вообще от неё уходить, она же мошенница, что творит, это вообще, на глазах у всех, не боится даже закона». Алину потом мы проводили в Красноярск, потому что опекунша начала скандалить с Ваней, Алине это не понравилось – вся эта ругань, дети на нервах, потому что дети маленькие же ещё.

— Это её кровные дети?

— Да, кровные, пятеро, да. Многодетная мать. Алину мы проводили. Я съехала от неё к Ире Р.. На следующий день мне мама Вани звонит, сожителя опекунши: «У вас дом горит. Беги, спасай то, что возможно». «В смысле?» - говорю. «Ну, Ваня, говорит, дом поджёг и пошёл в ментовку сдаваться». Я говорю: «Ну ладно, сейчас приду». Мы с Ирой Р. побежали туда быстро, бегом бежали. Я надеялась хоть что-то спасти. Прибегаем, там уже крыша на втором этаже [упала] вниз. Пожарники там стоят, они сорок минут без воды ехали. Приехали без воды, поехали обратно, заправлялись, и когда [снова] приехали, всё уже сгорело. А дом-то деревянный был, мы же хотели там и ремонт сделать. Ну вот, обломались. Дом сгорел, всё.

— Все живы-здоровы?

— Да, конечно. Нет жертв, все на работе были.

Ваня, как он рассказывал, бензин в каждую комнату подлил, поджёг и ушёл. И сразу – в ментовку, в скорую позвонил, и сдался. Отомстил, получается. У него было две машины, дача была с его мамой, потом работа была хорошая, зарплата. Она [Света] всё это продала, без работы он остался, начал пить, у него денег нет, он начал у неё просить, а ей жалко для него денег было, она его на фиг послала, выгнала из дома, а на следующий день он пришёл и поджёг этот дом, чтобы отомстить. Мы на съёмной квартире жили. На первой сначала съёмной квартире, а потом на вторую переехали. Вот, когда на вторую переехали, мне менты звонят. Я потом пошла в банк, я потом опять к ней же переехала, потому что она мне паспорт не отдавала. А мне надо деньги взять, по-тихому документы у неё забрать, чтобы она этот миллион не взяла у меня. Я пошла в банк, у меня было пять книжек сберегательных. Я говорю: «Дайте мне расписку со всех счетов». Они мне дают расписку. Я смотрю: минус восемьсот [тысяч], минут двести на другой. Там вообще вся моя пенсия шла, когда я жила у неё, она её снимала. Думаю: «Всё, пропали мои деньги». Я думала, комнату где-нибудь куплю... Обломалась. Поехала я сразу в ментовку, написала на неё заявление, что она сняла мой миллион. Начали разбирательство, её опрашивали, меня опрашивали, и так месяц это длилось. Потом суд первый состоялся, первый суд перенесли, потому что опекунша не явилась на суд.

— Как она могла снять твой миллион?

— Как я поняла, когда мы делали в банке карточку, она сделала [у себя приложение] Сбербанк-онлайн, а раньше я вообще не знала, что есть Сбербанк-онлайн, чтобы через телефон переводить деньги.

— У неё на телефоне это приложение было?

— Да, она установила свой PIN-код и так перевела всё-таки. Я доказать ничего не смогла, и меня посадили за ложные показания. Ещё плюс я в больнице недавно лежала, как раз это было в мае.

— Ты не смогла доказать?

— Сироте кто поверит... Я говорю: «Вы все камеры посмотрите, банкоматы; в «Порт-Артуре» банкоматы стоят – всё посмотрите хорошенько! Я вам счета все дам, выписки, можете пробить, кто и с какого банкомата снимал». А все вот эти карты [оформлены] на моё имя, из-за этого я не смогла никак доказать, что не я снимала этот миллион. Я стою, следователю говорю: «Вы умный человек или тупой вы человек? Вот если бы у меня был этот миллион на руках, вот я бы сейчас стояла бы перед вами, отчитывалась? Тратила бы своё время впустую? Доказывала бы что-то? Смысл мне это делать? Вы сами хоть подумайте маленько головой, зачем?» Они ничего не доказали. И по камерам ничего тоже. У неё просто, видите, связи: и адвокат, и юристы.

— В Канске?

— В Канске, да.

— Какая у неё фамилия?

— Г. Светлана Андреевна.

— И сейчас она в Сочи?

— Да, в Сочи в агентстве недвижимости работает…

А в Канске Юлю М., которая хотела на меня опеку оформить, – её посадили за то, что она у сирот перепродавала квартиры, а сироты оставались на улице. Ей пять лет дали. Хорошо, что одну хоть поймали, ещё бы мою опекуншу посадили, я вообще буду рада.

— Ты сказала, что осудили тебя «за ложные показания»?

— Я же подала на неё в суд. Они не доказали, что миллион-то она сняла, и у меня, получается, ложный донос на неё по статье. Статья 306 – ложные показания.

— Потом был суд?

— Да, был второй суд. И меня на СИЗО-5 отправили. Я там просидела две недели. Потом через две недели отправили в психбольницу.

— А почему в психбольницу?

— У меня же группа эта стоит с детства, инвалидности-то. Я инвалид детства. Они же и экспертизу мне делали, невменяемой меня признали.

— Невменяемой признали?

— Да, что я совершала эти действия (снимала миллион), когда была невменяемой. Вот так было на бумаге написано.

— А когда это было?

— Вот в 2017 году мне закрыли. В октябре где-то закрыли. В августе у меня день рождения. Она за месяц где-то два миллиона получила. С бабушки и с меня. Бабушка-алкоголичка, она в долг у неё постоянно спирт брала и ещё какую-то водку. И она ей говорит: «Давай так: я сейчас забираю тебя к себе, и ты будешь у меня. Тогда я тебе дам выпить.» Ну и всё, она её уговорила, мы её привезли домой, помыли. Мне её до того было жалко, я знала, что она будет с ней делать, потому что я была у неё в квартире, провожала один раз. У неё трехкомнатная квартира, там тараканы, она её за миллион из-за этого продала, что там тараканы были, и чтобы быстрее ещё. Продать и отвалить. Она молодой паре продала за миллион.

— Бабушка переписала на неё квартиру?

— Да, и через нотариуса [опекунша её] сдала в дом престарелых. Раньше мы к этой бабушке ездили вдвоём, опекунша спрашивала, когда у неё пенсия будет (им же на руки пенсию выдают), потом забирала у неё пенсию, ехала в магазин, покупала ей рыбу и то, что она просила, и остальную пенсию опекунша себе забирала.

— В СИЗО тебя диагностировали эксперты канские?

— Нет, не в СИЗО. В больнице.

— Потом уже, после СИЗО?

— Да. У нас же через полгода комиссия, а потом суд. Перед комиссией мы всегда психолога проходили.

— Освидетельствование?

— Да.

— А как у психолога фамилия, не знаешь?

— Ой. У меня в друзьях есть психолог с Овсянки.

— А вас в Овсянку возили?

— Нет, я была же и в Овсянке, и в Ачинске.

— Подожди, а в Канске? Тебя же в Канске смотрели?

— В Канске, да, там психиатрическая больница, где я хожу на отметку сейчас. Я недавно там тест проходила и психолога.

— Кто там эксперт, помнишь?

— Нет.

— Смотри, если тебя в СИЗО поместили, то до этого или прямо в СИЗО должны были канские какие-то психиатры или психологи диагностировать?

— У меня только руки проверяли.

— На шрамы?

— Да. И провели врачебную экспертизу.

— Вопросы задавали какие-нибудь?

— Да, задавали, но я уже точно их не помню.

— Психолог, наверное, карточки какие-нибудь показывал?

— Нет. Психолога я там не проходила. Там была только комиссия врачебная какая-то, потом меня вернули в СИЗО.

— Это экспертиза, скорее всего.

— Да, экспертиза.

— Как зовут сожителя, который поджёг дом?

— Ваня Р.. У него мать Валентина Владимировна Р..

— А опекунше этой сколько лет?

— Когда я с ней познакомилась, Ване было тридцать девять, ей - сорок. Сейчас я уже запуталась что-то, пока в больнице лежала.

— Сорок пять сейчас, наверное. Сначала ты была в Ингаше?

— Да, Поймо-Тины, Нижний Ингаш. Меня из СИЗО увезли в эту психбольницу.

— Там тоже психбольница?

— Да. Ой, если бы вы только знали, что там только не делается. Ужас. Там издевались над больными, пили на работе… Один раз из-за них чуть пациентка не умерла, у неё был сахарный диабет. Вовремя спасли, ещё минута, и всё бы, скончалась.

В Поймо-Тинах я не смогла больше этого терпеть и сбежала оттуда. Потом меня поймали, и я попросилась [в психбольницу] в Ачинск, а из Ачинска в Овсянку.

— Расскажи подробней про Поймо-Тины.

— Это вообще беспредел. На рабочем месте санитарки, и пьют при нас. Мы у них же моем полы, санитарки ничего не делают, мы за них всё делаем, их обязанности тоже. За холодильником у них пустые бутылки стоят.

— То есть они там пьют, а больные за них пашут?

— Да. А ты попробуй пожаловаться! Я пыталась как-то, с девчонками договорилась на них пожаловаться врачу. Ни за что на укол отправляют. Мат сказал - на укол. Ударил кого-то, чтобы не бил бабушку, например - на укол. Мы там бабушек защищали беззащитных, у которых уже ум не работает. Там есть такие больные, молодежь такая блатная. Там у них такие родители... крутые, типа. «Если ребёнка моего тронете - вам хана будет в этой больнице». Эти дети приезжают молодые, пятнадцать-шестнадцать-семнадцать лет, бывает, восемнадцать – разный возраст. Приезжают, такие блатные, бабушек трогают, матерят всех. Мы один раз проучили одну малолетку, чуть не задушили её. Она всех санитаров там материла. Это ужас.

— Вы это сами решили?

— Да. Мы её отпинали толпой. Малолетку эту, ей пятнадцать лет было. Потом у неё синяк был. Мы в бане мылись, санитарка увидела. Старшая медсестра всех собрала после тихого часа в столовой: «Так, признавайтесь, кто это сделал». Она на всех пожаловалась, и нас всех на уколы отправили, всей толпой.

— Что за укол?

— Аминазин ставили, галоперидол, трифтазин. От галоперидола очень сильная скованность. Бывает, у кого-то организм слабый, и сразу может свести челюсть. Лежишь, а они тебе не помогают. Говорят: «В следующий раз будешь думать, сейчас лежи и мучайся». Вот так. Один раз я целый день так пролежала. Я целый день не могла есть, потому что слюни текли, челюсть вся сжата, зубы болят. Это было вообще жестко. Мне только вечером смогли укол поставить, я потом после этого укола всю ночь не спала. Он как наркотический. Забыла, как он называется. Бывает в таблетках, бывает в уколах. И по-разному называется. Бывает, путаешься. А, циклодол! Это наркотическое средство. Они от скованности его постоянно ставят. Бывало, что у меня во сне даже эти судороги были. Они уже думали, что у меня эпилепсия. Я просыпаюсь, крик такой, они испугались, думали, что во сне. Как они мне рассказывали: ко мне подбежала санитарка, а я ору во сне и вся извиваюсь, они мне укол поставили, и через какое-то время я заснула. Укол за минуту действует, а таблетка через минут тридцать только начинает действовать. Укол поставят, и спишь. А вот от этого укола вообще невозможно спать. Бессонница. Просыпаешься, и до самого утра лежишь с глазами открытыми. Представляете, там наркотиками колют. Я говорю: «Вы что, из нас наркоманов хотите сделать?». Один раз я такой вопрос врачу задала на обходе: «Лучше бы таблетки отменили, чтобы нас не сковывало, вы из нас наркоманов делаете».

— И что врач?

— Они три раза в день же назначают таблетки. Сначала же уколы десять дней ставят, если не помогают уколы, не снимают спазмы, тогда назначают таблетки. Три раза в день по одной таблетке. Я иногда копила их, потому что если меня сведёт, они мне, бывало, не помогали. Пришлось их копить, эти таблетки. Я выплёвывала и копила их. А если сведёт меня, если укол за что-нибудь поставят, за мат, например, или за драку, чтобы можно было принять таблетку, и чтобы не сковывало, чтобы не ходить не унижаться перед ними. Я там всегда выплёвывала таблетки, я их не пила. Меня пацаны в Атаманово научили не пить, на витаминках учили выплевывать таблетки. В горле застревает таблетка, когда всю воду выпиваешь – резко вот сюда её. Она вот тут должна застрять. Это надо ещё постараться, может и соскользнуть. Воду выпиваешь, рот показываешь, а там-то не видно [таблетку]. А потом в раковину или в унитаз сразу быстро смываю.

— Кто тебя научил, не помнишь?

— Интернатовские пацаны. Женя... Фамилию не помню.

— Из какого интерната?

— Берёзовка. Я много с кем из Берёзовки лежала в больнице. И из Садов много с кем лежала в больнице. Я помню только Б. Серёжу с Берёзовки. Ему тогда пятнадцать лет было. И такой ещё длинный пацан, ему было пятнадцать лет, но не скажешь, что ему пятнадцать. Длинный, как Я., только он намного больше. Как же его звать, я только не помню.

— Маша, а как ты узнала, что Светлана уехала потом?

— Когда я была в Овсянке, она звонила, хотела приехать, сделать суд, с адвокатом каким-то поговорить насчёт того, чтобы я разрешила ей заниматься моими документами, чтобы получить квартиру, пока я лежу в больнице, чтобы время не терять. Вот так.

— Она ещё и квартиру хотела?

— Да. Она мне сначала позвонила насчёт этого, сказала. Через два или три дня она мне опять звонит: «Маша, ты узнала у врача?» Я-то ничего не собиралась узнавать, зачем мне это надо. Я говорю: «Да-да, узнала, а что ты хочешь сделать?». Я «дурочку включила». Она говорит: «Ты поговори насчёт денег». У меня же деньги копились на книжку, пенсия моя. Она говорит: «Я приеду, книжки перепишут на моё имя». Я думаю: «Ничего себе». Я Полинке С. звоню. Она говорит: «Даже не вздумай!».

— Сразу надо было с ней, опекуншей этой, прощаться, как тебе и говорили люди.

— Да, да. Вот такие вот дела.

 

Беседовал Николай ЩЕРБАКОВ

Наши партнеры