//ЭТО СИЛЬНО ОТРЕЗВЛЯЕТ, КОГДА НАЧИНАЮ ВПАДАТЬ В КАКИЕ-ТО МЕРЕХЛЮНДИИ

08.11.2022

ЭТО СИЛЬНО ОТРЕЗВЛЯЕТ, КОГДА НАЧИНАЮ ВПАДАТЬ В КАКИЕ-ТО МЕРЕХЛЮНДИИ

СПРАВКА «КРОКОДЕТСТВА»

Больничная клоунада впервые появилась в 1986 году  в США и с этого времени эффективно  используется во всём мире для мотивации детей на лечение и помощи в  преодолении сложного периода госпитализации. Больничные клоуны помогают детям и их родителям справляться со сложными эмоциями — такими, как боль, страх, гнев.

 В Красноярске проект работает с 2016 года.

Клоуны проекта еженедельно ходят в больничные палаты красноярских медучреждений:

— КГБУЗ  «Красноярский краевой клинический центр охраны материнства и детства»: отделение онкологии и гематологии (40 койко-мест), кардиоревматологическое и нефрологическое отделение (54 койко-места), хирургическое отделение (45 койко-мест), гастроэнтерологическое,  эндокринологическое и неврологическое отделение (50 койко-мест), психоневрологическое отделение;

—  отделения педиатрии 1 и 2 (100 койко-мест), хирургии (100), нейрохирургии (20) КГБУЗ «Красноярской межрайонной клинической больницы № 20 имени И.С. Берзона»;

— отделение психоневрологического интерната для детей «Подсолнух» (125 человек, постоянно находящиеся в отделениях).

 

Корреспондентка «Крокодетства» и по совместительству больничный клоун Катя КАЗАНКОВА встретилась со своими сообщниками.

— Ребята, расскажите о вашем пути в больничную клоунаду.

Олег Марфин — Давно это началось... Лет пять назад было объявление во ВКонтакте о наборе в школу больничной клоунады, и я решил попробовать, а до этого я общался с человеком, который этим занимался, он меня очень сильно вдохновил.

(присоединяется Екатерина Мишанина)

Е.М. — Я не так пришла в больничную клоунаду. Я вообще не собиралась этим заниматься. Я просто увидела у нас в театре объявление, что нужен человек, который может провести какой-то актёрский тренинг для обучения больничных клоунов. Ребят нужно было немного «прокачать» перед приездом Кости Седова (это тренер и коуч больничных клоунов из Москвы). Я подумала: «Хорошее дело. Пойду и проведу бесплатно этот тренинг». И я пошла, провела. Потом Женя (одна из организаторов тренинга) мне предложила: «Катя, может, ты хочешь походить на трехдневные курсы для больничных клоунов, когда приедет Костя Седов?» Я сказала: «Нет-нет-нет, я никогда не смогу, у меня не получится...». Но любопытство и актёрский интерес пересилили, и я спросила: «А просто можно походить?» Мне разрешили. В общем, я три дня походила на эти курсы, и Костя Седов мне в первый же день подошёл и сказал: «А что ты не хочешь? У тебя получится». Ну и всё, я так и оказалась здесь (смеётся).

— Связана ли ваша профессия и работа с больничной клоунадой?

О.М. — Вообще никак не связаны. Можно пошутить, что связана с клоунадой, потому что я работаю в органах государственной власти (смеётся).

— Какие-то точки пересечения есть?

О.М. — Абсолютно никаких. Может быть, тут плюс-минус: та самая рутина, которая затягивает, она, естественно, повлияла на принятие решения.

Е.М. — У меня, да, связана, потому что я актриса. Опыт публичных выступлений мне очень сильно помогает. Просто сцена большая, а палата маленькая. Нужно ужиматься и другую энергию выдавать. Работа с партнёром – это прямая обязанность каждого актёра, и здесь, в больничной клоунаде, я работаю с партнёром. Мне легче, мне это помогает и в обратную сторону тоже: работа в клоунских этюдах, наше обучение даёт больший диапазон в моей актёрской профессии. Я становлюсь шире, я могу многие вещи, которые не смогла бы раньше.


photo_2022-11-05_13-31-15.jpg


— Чем цирковой клоун отличается от больничного клоуна?

О.М. — Ну это прям по букварю. У циркового клоуна есть заготовленные номера, какие-то фишки – он выдаёт программу, которую он репетирует. У больничного клоуна есть конкретный ЗРИТЕЛЬ, у циркового клоуна – ЗРИТЕЛИ.

Е.М. — Да, много разных, и они такие... абстрактные, он с ними не контачит.

О.М. — Да, а у нас другая история. Только в тесном сотрудничестве, в контакте с теми, к кому мы пришли. У нас это «ситуативный дизайн», импровизация.

— Олег, можешь подробнее рассказать про «ситуативный дизайн»? Что это такое?

О.М. — Ты приходишь в палату и следуешь за тем, с чем ты там столкнёшься. Мы не идём, как цирковые клоуны, с уже готовой программой: вот сейчас я делаю это, потому собачку пну, потом друг мой меня толкнёт, и я упаду, и так далее... У них есть история. У нас её нет. Мы приходим, «поднимаем ситуацию», ищем игру, играем в неё и уходим. Всё. Но какая это будет игра? Какая ситуация? Как тебя там встретят? Нужен ты там или нет? Это всё в моменте возникает.

Е.М. — Ещё такое визуальное отличие: цирковой клоун обычно в парике, а мы не работаем в париках, потому что это негигиенично, это в палатах не приветствуется. Плюс большое количество грима зачастую у цирковых клоунов, а у нас по максимуму открытое лицо, мужчины вообще все без грима работают, только нос и костюм. Вот.

— Если человек не умеет импровизировать, он не сможет быть больничным клоуном?

О.М. —   Всему надо учиться. Это не значит, что если ты не умеешь импровизировать – иди в цирк.

Е.М. — Импровизация здесь не настолько важна (в больничной клоунаде), сколько очень внимательное взаимодействие с пациентом или с партнёром. На какое-то действие ты выдаёшь реакцию. При этом ты оцениваешь ситуацию, тебе зажим не мешает вот это всё воспринимать и реагировать... Тогда, конечно, любой человек может быть больничным клоуном. Есть, конечно, какие-то определённые критерии: это не может быть пятнадцатилетний или двадцатилетний человек. Это должен быть какой-то такой человек, которому уже тридцать-тридцать пять лет, с определённым багажом и жизненным опытом, с устойчивой более-менее психикой (смеётся).

— Почему в этой профессии так важен возраст? Почему не берут совсем молодых?

О.М. —   Это для того, чтобы защититься от огромной армии молодёжных активистов, которым всё равно, какой активизм, лишь бы активизм. «А тут ещё и детки! Милота-то какая! Обязательно пойду!» (говорит визгливым голосом). Она приходит такая, у неё семьдесят пять студсоветов, там-сям, везде, ещё и сюда. Нет. Потому что очень важно (это моя точка зрения) больничному клоуну быть уже состоявшейся такой личностью, понимающей, чего он хочет в этой жизни, уже иметь какой-то багаж жизненный за плечами. Вот так. Возможно, эта девочка выйдет и будет хорошо импровизировать, но не будет почерка определённого, она будет превращаться в аниматора яркого. Это раз. А второе: возраст, мне кажется, даёт определённую внимательность к деталям, к людям, к эмоциям. Этому можно научиться, а можно пожить, и это придёт само.

— Расскажите, пожалуйста, про ваш костюм, клоунское имя и амплуа, есть оно есть.

О.М. —   У меня имя клоунское Лёлик. Это очень личная история. Очень личная, правда.

— Можешь рассказать?

О.М. —   Нет, не могу. По поводу костюма. Сначала я даже что-то себе сам нашивал.

— Сам?

О.М. —   Нет, супруга. Я могу шить. Какие-то шорты сам шил, а она прямо комбинезоны шила. Потом я понял, что форма должна быть свободной, она не должна быть препятствием в движениях, потому что ты часто ползаешь, часто на тебе кто-то сидит или ещё чего-то... Может быть, оно и прикольно, что в определённый момент будет трескаться мотня на твоих штанах, потому что они очень узкие, но это же только в одной палате...А во второй чё (смеётся)?

Е.М. — А там шить будешь.

О.М. — Да, точно, там буду шить. А в третьей палате? Опять трескается, да? В общем, я уже определился с чем-то. Есть набор вещей, в которых я чувствую себя комфортно. Всё-таки они должны быть яркими. По поводу амплуа... Сначала мы много работали по поводу белого и рыжего клоуна. Мой тип был, естественно, рыжий-рыжий, такой дурачок, провокатор и так далее. Вот. Я пытался быть белым клоуном, когда мы выходили в парах, говорил: «Давай сегодня я буду белым?» Сейчас мы отошли от этого, но если определяться, я всё-таки больше рыжий.

Е.М. — Мы вообще никуда не ушли от этого. Мы так и существуем, просто мы не концентрируемся так на этом.

О.М. — Это вообще клоунская азбука.

— Можешь рассказать немного о белом и рыжем клоуне для тех, кто вообще не знает эту типологию?

О.М. — Если клоуны работаю в парах, а они, как правило, работают в парах (смеётся), то среди них можно выделить рыжего и белого. Суть в чём: рыжий – он такой сумбурный, очень энергичный, у него огромное количество идей, он всегда подставляет белого.

Е.М. — И сам попадает в какие-то ситуации.

О.М. —   Да. А белый – он правильный. Он знает, «как надо», он знает, зачем они сюда пришли, у него есть нормальный чёткий план, он может всё объяснить. Естественно, он реагирует на этого дурачка рыжего. Это просто верх предела, если белый выйдет из себя, но такое тоже бывает. Он такой учёный, он старше, опытнее.

Е.М. — Он босс. Он может командовать, давать указания рыжему. Моё сценическое, ой, клоунское имя – Морковка. Сказала «сценическое»! Актриса (смеётся). Сейчас очень часто я вообще не представляюсь в палате, как меня зовут. Когда дети меня спрашивают: «Как тебя зовут?», я отвечаю: «Как ты хочешь, чтобы меня звали?» Мне кажется, это намного шире и намного интереснее, не зацикливаться на каком-то там одном имени. Сегодня, например, я буду Лютиком или Незабудкой. Прекрасно, работаю в этой палате, значит, Незабудкой. Начинала я с такого широкого комбинезона, ботинки взяла из театра, в которых я играла клоуна в спектакле, но циркового клоуна. Они такие красные, с носом таким задранным. В красной футболке, и такая бандана была голубая с горошком. Вот так я начинала. Потом пришла к платью. Сейчас у меня их несколько, они разные, но они всё равно все такие девичьи (смеётся). Они мне нравятся, но я не исключаю, что это ещё не окончательный вариант, потому что все время что-то хочется менять, но я точно поняла, какой окончательный вариант на голове. Это две косы, забранные наверх, такой ободок из кос. Вот это комфортный образ для меня.

— Катя, можно ли в этом случае говорить о трансформации образа?

Е.М. — Да. Абсолютно. Когда у меня был комбинезон, у меня была размытая гендерность (смеётся). Я была то ли женщина, то ли девочка-пацанка. А в платье всё понятно. В паре я редко бываю сумасбродной, но иногда во мне просыпается какая-то чертовщинка. Типа Пеппи.

О.М. — А у меня ботинки ещё появились. В прошлом году мои «коллеги по цеху» скинулись и подарили на день рождения возможность заказать индивидуальный пошив клоунских ботинок. Натуральная кожа, офигенно пахнут, даже если носить их неделю. Я их не мою, не чищу. Нюхаю. И пользуюсь.

IMG_20210327_130706.jpg

— Расскажите, пожалуйста, про ваш первый выход.

О.М. — Вообще ничего не помню. Помню только эмоции определённые. Прям реально очень ответственное какое-то мероприятие, а ты просто случайно сюда попал. Типа, знаешь там, ты никогда не танцевал, проходил мимо, тебя схватили: «Быстрее, там не хватает лебедя в балете в центральной сцене!» И ты обязан выдать. Это просто ужасное состояние. Естественно, всё, чему нас учили, вообще всё – мимо. Полностью импровизация. С нами была Катя Ускова (коуч), ну она ржала с нас. Ускова ржёт – значит, всё прекрасно. Вообще, когда я выходил первое время, я не разговаривал нормальным языком своим.

— А как ты разговаривал?

О.М. —    Вот так (говорит тонким писклявым голосом) «Пливет, детьки». Я горбился постоянно, чувствовал себя несвободно. Это сейчас уже...

— На первом выходе ты забыл всё, чему учили на школе больничной клоунады?

О.М. —   Естественно. На первом выходе ты точно не контролишь: «Так, ага. Вот сейчас такой приём, сейчас вот так. Точно, про это говорили на седьмом занятии во второй части». Нет, конечно. Потом ты анализируешь и что-то, как ты понимаешь, случайно произошло правильно. А так, чтобы это было осознанно, ну нет.

Е.М. — А мы выходили с Катей Усковой. Мы вообще выходили самые-самые первые. Больничная школа состоялась, были набраны клоуны, и делегированы были мы с Катей, потому что я хоть какой-то имела опыт сценический, а Катя – на своем месте... Решено было, что мы можем работать в паре, так как на тренингах мы вместе с ней работали, мы хорошо друг друга чувствовали, нам не надо было предварительных бесед. Пошли мы первые в отделение онкологии. Там Ирина Георгиевна (психолог) нас встретила, пресс-секретарь и Оля Быкова наша. Мы так и пошли, а за нами вот таким хвостиком ходили Оля Быкова, пресс-секретарь и Ирина Георгиевна, фотографировали и смотрели, можно ли нас допускать к детям, не опасны ли мы (смеётся). Позже мы поехали учиться в Москву, грубо говоря, повышать квалификацию. Большой плюс больничной клоунады: ты можешь не смешить, даже не сказать ни одного слова, но мы заходим, и что-то меняется.

О.М. —   Да, и тебе это дело должно нравиться, это раз. И второе: всегда нужно испытывать фан. Невозможно быть больничным клоуном «на работе», чтобы это прям была работа, рутина какая-то.

— Для чего вы этим занимаетесь? Ваши собственные смыслы?

О.М. —   Сто девяносто семь раз отвечал на этом вопрос. Во-первых, я такой человек, что мне постоянно нужна смена форматов деятельности, новые люди и т.д. Это ключевой посыл. Это интересно. Это круто. Танцуют все, а клоунадой занимаются не все. Я считаю, что любая благотворительность и волонтёрство уходит корнями не в высшие ценности цивилизации. Это, в первую очередь, здоровая эгоистичная история. В любом случае, человек от этого сам [что-то] получает, и поэтому он этим делом и занимается. Работа с партнёром, то, что мы делаем в палатах, обратная связь – всё это мощные источники ресурса и энергии на другие проекты и дела. Я много чего начинаю постоянно и так же быстро могу расстаться с этим, а здесь наоборот. В последнее время, когда еду за рулём, представляю себя в восемьдесят пять лет (вдруг доживу), а я – больничный клоун... Я не знаю, пустят меня тогда или не пустят, пройду флюорографию или нет (смеётся). Вот это то, чем стоит заниматься.

Е.М. — Я абсолютно согласна с Олегом. Это и здоровый эгоизм. Ты берёшь очень много из палаты в твою собственную жизнь. Это очень сильно меня отрезвляет, когда я иногда начинаю впадать в какие-то мирихлюндии (смеётся), а тут – сходил, взбодрился и понял, что всё на самом деле у тебя хорошо. Давай, иди и делай. И вообще, это весело, как бы это сейчас ни звучало.

О.М. —   Ещё и с партнёром! Огонь.

Е.М. —   Да, общение с партнёром. И все вот эти наши тренинги, когда мы обучаемся, как мы развиваемся. Каждый идёт своим шагом, кто-то миллиметровым, кто-то какими-то гигантскими шагами скачет. Потом это всё работает в палате. И вот этот момент удовольствия оттого, что ты... Знаешь, я для себя это называю «выполнить приказ».Ты приходишь, и Ирина Георгиевна(психолог) всегда даёт указания перед выходом: «Так, в эту палату не заходим, там сложно. В эту, пожалуйста, обязательно зайдите. Вот этот мальчик, пожалуйста, обратите на него внимание, надо помочь, я не справляюсь, надо как-то его вытащить». И ты заходишь. И что-то делаешь. И если ты вытаскиваешь этого мальчика хотя бы на диалог, а если он ещё и рассмеялся, а если с нами поговорил, а если ещё встал и пошёл или взял и поел… У нас были ситуации, когда ребёнок не ест. Ты приходишь, а после твоего ухода он ест, или уже в моменте, когда ты там, он начинает есть. Вот это – да, «приказ выполнен».

О.М. —   Да, приказ. Может, Катя весело говорит, а на самом деле ты чувствуешь реально вклад во всю эту лечебную историю конкретного пациента в больнице. Мы там всё равно не главные. Главные – медперсонал, врачи. Их дело самое важное. Мы только подспорье. Когда ты это чувствуешь – это дорогого стоит.

Е.М. — Когда была пандемия и мы не могли ходить в больницы, я себя поймала на ощущении, что я скучаю, что мне не хватает этих выходов. Этого я никогда не могла себе представить. Как будто бы меня лишили какой-то части меня, и я хочу вернуться к ней.

— Психолог в больнице так конкретно формулировала задачу: «Нужно, чтобы ребёнок поел»?

Е.М. — Нет, про еду это было от мамы. Она говорит: «Не ест ничего».Или, например, у наших ребят это в практике было, когда ребёнок не встаёт: нет у него желания и мотивации, а пришли клоуны, и в процессе игры он и не заметил даже, что встал. А мама в этот момент стоит и плачет, что ребёнок встал и пошёл, или ребёнок взял и поел. Ирина Георгиевна – она говорит про конкретных детей: «Попытайтесь, девочки и мальчики. У меня не получается...» или «У этого ребёнка сейчас будет сложный период, надо попытаться как-то его расшевелить».

О.М. —   В еде очень хорошо играет такая штука: «Ну [если] не ты, значит, я съем». Дети на это ловятся.

Е.М. —   Но эта игра работает с нами, то же самое может сказать и врач, и мама.

О.М. —   Да, тут магия.

Е.М. —   Это же ещё очень важно, что дети доверяют нам. В нашей практике не было таких моментов, что мы обманули их доверие или как-то подвели. У нас очень честные отношения. Если он нам сказал: «Идите в жопу!», мы отвечаем: «Хорошо, мы пошли». Да, мы потом можем вернуться и уточнить, в чью жопу или в каком направлении. Или: «Ты что, прям серьёзно? Безвозвратно?» Мы их не обманываем. Поэтому ребёнок думает: «Нет, этому клоуну я не оставлю свою кашу, лучше сам съем».

О.М. —   «Ты в зеркало вообще смотрел на себя? Ещё кашу ему!» (смеётся).


...ПРЕДСТАВЛЯЮ СЕБЯ В 85 ЛЕТ: ВДРУГ ДОЖИВУ, А Я – БОЛЬНИЧНЫЙ КЛОУН…


— А были ли такие случаи, когда дети не шли на контакт? Какие-то провалы?

Е.М. — Были, были.

О.М. —   Это не провалы. У нас не бывает вообще провалов. Любая ошибка – это дар.

Е.М. — Как не идти на контакт? Если ты зашёл, а он отвернулся к стене? А мама, например, сказала: «Можно». Мы тогда всё равно взаимодействуем с мамой или с его соседом по палате. Он всё равно это слышит, всё равно как-то реагирует. Бывают ситуации, когда родители сами говорят: «Не заходите».

— И ваши действия в этом случае?

О.М. —   Мы не заходим.

Е.М. — Да, мы не заходим, мы уважаем это решение.

О.М. —   Это же не так: «Извините, подождите, мы тут больничные клоуны, два тренинга мы прошли».

Е.М. — Да, и нам НАДО.

О.М. — Тут ещё какая история. Человеческий мозг он уникален тем, что всё, что происходит вокруг него, – всё остаётся раз и навсегда, оно записывается на этот бешеный винчестер и никуда не девается. И в какой момент всплывет то, что он тогда в своём гаджете сидел и был как будто бы вообще не с нами? Где это всплывёт? Мы не знаем. В любом случае, мы ему это подарили. Крутись-не крутись, а всё, мы пришли и остались.

Е.М. — Бывает так, что ребёнок говорит: «Уходите. Я не хочу». И вот за это «уходите-я-не-хочу» мы уже можем зацепиться. Как произнесено вот это? «Уходите» с таким «Нуууу, уходите» (говорит кокетливо). Тогда мы можем попытаться зацепиться.

О.М. —   Или: «Опять они! Всё! Пошли вон! Пошли вон!». И при этом крик, визг и прыгает на кровати. Тут извините. Просто так от нас не отстанете.

Е.М. — Да, в этом и состоит наша задача. Быть внимательными. Оценивать не только визуально, но и как произнесено что-то, с какой интонацией, с какой энергией.

О.М. —   Очень часто ничего не произносится, просто на тебя посмотрели, и этого достаточно, чтобы понять.

Е.М. — Да, можно ли тебе зайти или нет.

— Как я поняла, кроме детей, участниками процесса являются родители и медперсонал. Какова их роль и насколько они готовы включаться в происходящее?

Е.М. — По-разному бывает. По большому счету, родители хотят, чтобы приходили больничные клоуны, потому что они видят результат этого прихода для ребёнка и для них самих. Есть родители (их меньше), которые категорично против, с такой даже агрессией. Их очень мало.

— В чём причина, Катя, такой реакции, как ты думаешь?

Е.М. — В ситуации. Например, ребёнок тяжело болен. Мать или отец не видят в нашем присутствии какого-то терапевтического эффекта.

О.М. —   Они, может быть, даже и верят в разрешение ситуации, в выздоровление ребёнка, но бывают разные ситуации. И бывает так, что ситуация крайне сложная, и выздоровление возможно с очень низкой долей вероятности. Для родителей это такое потрясение, и не каждый остаётся в этой жизни. Ну как остаётся, со всеми радостями и так далее... Он постоянно «заточен» на эту проблематику и, естественно, всё мимо, всё мимо... Но я опять же вернусь к своему тезису: «Мы пришли раз и навсегда». Ты меня увидел, поздоровался, что-то спросил. Я остался. Даже если мы позволяем родителям вот эту агрессию на нас вылить – это всё очень хорошо. Проявляются эмоции.

Е.М. — Да, он тоже проявил какую-то эмоцию, даже пусть негатив. А мы... мы понимаем, и не принимаем это в себя и не идём с этим домой.

О.М. —   Да, пошли в туалет, поплакали: «Ты знаешь, как он меня обозвал?!» А потом вытерся – и опять в ту же палату (смеётся).

Е.М. — Да, у нас есть маска защитная – нос. Плюс, конечно, мы понимаем, что это проявление эмоций. Он сагрессировал на нас, это хорошо.

О.М. — А ещё родители же являются важнейшим элементом в системе выздоровления ребёнка. Мы помогаем родителям выдернуть их (пусть на несколько мгновений) из вот этой больнично-медицинской истории, чтобы мама, например, вспомнила, что она женщина вообще-то.

Е.М. — Да, когда клоуны делают комплименты мамам, они прям расцветают. Они же забывают там о себе. Медперсонал, кстати, практически весь с огромной радостью нас встречает. И технички. Иногда технички нами командуют, они моют полы своими швабрами, и вот: «Ходют тут!». Мы с ними взаимодействуем, они тоже любят это, для них это та же разрядка.

О.М. — Очень здорово, что медперсонал понимает значимость того, чем мы занимаемся. Хотя я знаю, что есть такие больницы, где при появлении больничных клоунов персонал может отреагировать так: «Вам что здесь, цирк?!» К счастью, там, где мы работаем, такого нет. Это говорит о высокой квалификации медицинского персонала. Они понимают нужность, значимость, полезность.

Е.М. — Мы работаем на одно дело.

— Нужно ли больничному клоуну как-то восполнять эмоциональные ресурсы?

Е.М. — Обязательно.

О.М. —   Я не истощаюсь. Бывают такие моменты, когда очень большой загруз, и ты из своего графика вычленяешь эти два-три часа, тебя кто-то уже ждёт на работе, и всегда великолепно всё проходит, и всегда ты уносишь гораздо больше, чем ты туда принёс.

Е.М. — Я могу спокойно отходить выход, потом поехать в театр и ещё сыграть спектакль. Это моя профессия такая: мы пашем и пашем. В этом плане у меня нет вообще никаких проблем, я это спокойно выношу и вывожу без ущерба для себя. Для меня стало сложностью, когда я столкнулась с реальным уходом детей. Ты ходишь в палату, ты ходишь к детям, которые очень долго лежат в больнице. Ты их не один, не два и не три раза видишь, а в течение года, например, ты ходишь периодически и видишь одного ребёнка, второго... Редко так бывает, чтобы они прям сильно менялись, потому что лежат подолгу. И вот, когда ты приходишь, а тебе говорят: «А его нет…» Вот это для меня стало самым сложным. Шесть лет я уже занимаюсь больничной клоунадой, и это вот то, с чем я работаю. Как найти после этого силы, как найти мотивацию после этого выходить дальше. Хоть и есть такое правило: «Мы не привязываемся к детям». Но как? Ты же его целый год видишь. Тут, может, что-то материнское включается, женское... И за эти шесть лет это же не единственный ребёнок, который ушёл. Их было больше. И ты помнишь их всех. Вот это – самое сложное.

— Сейчас у тебя есть ответ на этот вопрос? Как после этого найти силы и мотивацию?

Е.М. — Ну да. Ради тех, кто там остался. Родителей, детей. Для них.

— Можете ли вспомнить какой-то забавный случай?

О.М. —   Каждый выход какая-то фишка происходит. Вот, вспомнилось: в палате находятся мама и достаточно взрослая дочь. Думаю, класс десятый. Дочь серьёзная. Мама даже больше расположена была к нам. Предпосылку того, что произошло дальше, я нашёл в такой детали: они вдвоём лежали под одеялом в кровати. Для меня это прям дорогого стоит, это прям круто. Я никогда такого не видел. Когда маленький ребёнок, это понятно. А когда взрослые... Стараться поместиться в этой кроватке, завернуться в одеяло и ценить, что ты рядом с близким человеком! И тут вдруг эта девочка видит на мне сумку с кошечками. Я не знаю, как они называются. Это какой-то сериал.

— «Хеллоу Китти»?

О.М. — Да-да-да! А эта девочка, оказывается, маньячка (смеётся)... Она смотрит мне куда-то на область живота. Я вижу, что у неё расширяются глаза, она перестаёт дышать, она по маме забирается к сумке ближе, мама ничего понять не может, а девочка начинает орать: «А-а-а-а!» Мама видит, что происходит, говорит: «Началось...» Естественно, я ей оставил сумку. Говорю: «Да она же грязная». Она реально грязная, замызганная, конфеты там какие-то... Только табака не было. Девочка орёт: «Я всё постираю!»

Е.М. — Ой, ну класс!

О.М. —   Да, это было очень классно.

— Ребята, спасибо вам. До встречи «на выходах»!

photo_2022-11-08_22-21-25.jpg

С больничными клоунами разговаривала больничная  клоунесса Катя КАЗАНКОВА

 



Наши партнеры