//НАСТАВНИЧЕСТВО МЕНЯЕТ НЕ ТОЛЬКО ДЕТЕЙ. ОНО МЕНЯЕТ ВЗРОСЛЫХ

08.02.2023

НАСТАВНИЧЕСТВО МЕНЯЕТ НЕ ТОЛЬКО ДЕТЕЙ. ОНО МЕНЯЕТ ВЗРОСЛЫХ

— Василина, расскажите, пожалуйста, с чего начался проект «Наставничество»?

Проект появился в 2011 году, когда я училась на филфаке. У нас отменили педпрактику, но я решила, что всё-таки хочу попробовать себя в роли педагога. И как раз тогда увидела объявление, что требуются репетиторы по русскому языку в детский дом. Я и пришла по этому объявлению.

Очень долго не могла найти вход. Встретила повара, она и говорит: "Ну, дети – там". Я пошла сразу же знакомиться. Дети не понимали, что им нужен репетитор по русскому языку, они вообще не понимали, кто я такая. Я тоже не особо понимала, что происходит.

Там тогда собиралась волонтерская группа, они, собственно, и разместили это объявление. Потом оказалось, что в тот день, когда я пришла, они закрылись и перестали приходить заниматься с детьми. А я, поскольку всё-таки дошла до детского дома, все же познакомилась с детьми. Там была одна маленькая девочка Тома, ей тогда было семь или восемь лет. Она говорит: "Ты ещё раз придёшь? Мне нужна помощь с английским". Я и ответила: "Приду".

Честно говоря, я думала, что не приду, потому что... ничего не понятно, очень много детей, они не особо шли на контакт. Потом думаю: ну я же ребёнку пообещала, как это я не приду? И пришла снова. На второй раз дети уже встретили более тепло: были рады, что кто-то вернулся к ним. Мы стали о чем-то разговаривать, они как-то больше интереса проявили.

И я начала приходить к ним. Первые месяца три, мне кажется, по два-три раза в неделю. Очень быстро стало понятно, что заниматься русским – это не то, что нужно детям, потому что они готовы были заниматься с тобой чем угодно, лишь бы кто-то с ними разговаривал. Это очень давняя история – был 2011 год, с тех пор многое изменилось в детских домах. Теперь просто из-за того, что ты к ним приходишь, русским языком заниматься никого не заставишь. А тогда – да, они были готовы заниматься всем, чем угодно.

Быстро стало понятно, что я одна, а детей там больше тридцати. Со всеми поговорить толком невозможно. Я начала друзей звать: "Пойдём в детский дом. Там есть дети. Им очень надо". Потом начала писать на форумах, в соцсетях. Тогда же стало понятно, что просто звать людей в детский дом – это очень плохая идея, потому что не все готовы прийти второй раз, а дети потом не понимают, почему человек пропал. Так постепенно начались какие-то намётки, принципы, чтобы выстраивать систему – что надо хотя бы людей о чем-то предупреждать перед тем, как они придут в детский дом. Мы ещё не называли это словом "наставники", тогда было слово "шефы". Когда у каждого ребёнка есть закреплённый за ним взрослый, который приезжает именно к нему. И вот через три года уже у каждого ребёнка в этом детском доме был свой взрослый друг.

Вы тогда задавали себе вопрос "Зачем я это делаю?"?

Зачем? Опыт получить. Я быстро поняла, что опыт преподавания русского я здесь не получу. Но понимала, что точно хочу работать в педагогике, точно хочу работать в этой сфере. Очень быстро этот вопрос "Зачем?" перестал быть актуальным, потому что к детям привязываешься. У меня случилось там много тёплых историй с детьми. Это уже были не какие-то абстрактные дети из детского дома, это были очень живые дети. Это Нина, это Аня, это Женя. Они меня ждут. Мне тоже с ними очень здорово и интересно проводить время.

Поначалу мы чего только не затевали: делали театральные постановки, выпускали газету детского дома. Я притаскивала свой огромный ноутбук, мы учились печатать (тогда у детей в детском доме не было компьютера). Очень много всего происходило. Просто какой-то большой творческий процесс.

Вопрос "Зачем?" важен, наверное, на начальном этапе, чтобы прийти, а потом, когда ты остаёшься... Мне кажется, все остаются, потому что там есть кто-то, с кем тебя что-то связывает. Очень классные были дети. Девочка Тома, про которую я рассказала, – это была такая маленькая хитрюга, которая находила подход к любому, ей очень хотелось быть в контакте со взрослым человеком. Мне кажется, она отличницей была, потому что ей все говорили: "Давай делать уроки". А она в ответ: "Хорошо, давайте". И делала уроки со всеми.

Несколько раз подряд?

— Да (смеётся). Мне кажется, есть такая вероятность. Она в этом процессе была вся, лишь бы кто-то взрослый был рядом. Её очень быстро забрали в приёмную семью, к счастью. Насколько я знаю, она в ней выросла, у неё всё сложилось. Сейчас ей должно быть восемнадцать лет…

Можете вспомнить истории, демонстрирующие необходимость наставничества?

— Конечно, таких историй достаточно много, потому что, как правило, именно наставнику звонят ребята уже после выпуска, когда попадают в какие-то непростые обстоятельства.

photo_2023-02-08_23-47-08.jpg

Была история, когда выпускник, который недавно выпустился из детского дома, потратил все свои деньги. Крыши над головой нет, работу найти не знает, как. При этом на улице зима. Он просто звонит наставнице и говорит: "У меня такая вот ситуация".

Его наставница очень активно включилась: "Подожди, а где те деньги, которые у тебя были?" Он: "Тому-то дал в долг и тому-то". Наставница: "Давай-ка попросим у них обратно эти деньги, раз ты им дал в долг". Естественно, никто почти ничего не вернул. Наставница: "Ну хорошо, надо тебе работать. И надо снимать квартиру не крутую на Взлётке, а пусть это будет комната в Роще, где-нибудь на окраине, но ты сможешь сам за неё заплатить ". Он приезжал к ней домой, и они учились готовить суп, потому что суп – это гораздо дешевле, чем "Роллтон". Он впервые увидел, как мясо разделывают, для него это был шок.

Есть ли проекты, которые готовят детей к самостоятельной жизни, когда они ещё находятся в детском доме?

— В этом году мы запустили проект "Ориентир", он поддержан Фондом президентских грантов и направлен на социализацию воспитанников детских домов от 14 лет. Мы там детей не просто приводим на кухню. Знаете же, как мастер-классы кулинарные обычные проходят? Детям привезли заготовленные тарелочки с продуктами, и дальше начинается процесс. Или суши они делали раньше... Сейчас я давно не слышала про кулинарные мастер-классы. Видимо, пандемия сказалась.

Раньше дети говорили: "Мы суши умеем делать". Круто, конечно. Но как реально сходить в магазин, как рассчитать бюджет на продукты, как их выбрать? Можно купить сыр за сто рублей, и за три тысячи тоже можно купить сыр. Этих знаний нет. Их же невозможно теоретически освоить. Кто будет слушать лекции про то, как правильно выбрать продукты?

В этом году мы приводили детей на кухню. Да, это были не совсем естественные условия, кухня была в молодёжном центре. Мы давали им реальные деньги, фиксированную сумму. Каждому ребёнку говорили: "Ты можешь выбрать, что ты будешь готовить". Кто-то готовил пасту, кто-то – блинчики, а кто-то – пиццу. Такие подростковые блюда, но при этом каждый делал что-то своё. Мало того что ребята должны были уложиться в определённую сумму, они должны были взять копию чека, рассчитать время (оно было ограничено), сами искали рецепт, покупали это всё в магазине и готовили. Меня удивило даже немножко, что они начали друг друга угощать тут же. Хотя дети были из разных детских домов, не были друг с другом знакомы в большинстве своём, но когда всё было приготовлено, они не сказали: "Нет, я унесу это всё с собой". Они сели за стол и говорят: "Давайте вместе чай пить. У меня есть паста, а у тебя есть пирожное «Муравейник»". Получился интересный опыт как раз про социализацию. Дети на практике это всё попробовали.

Ещё мы учим ориентироваться в городе (сейчас, правда, немножко приостановили, пока морозы – осенью начали и весной продолжим). Финансовая грамотность в январе началась. В одном из детских домов у нас на постоянной основе работает Клуб финансовой грамотности.

Мало научить детей разным бытовым навыкам, важно научить их обращаться за помощью. Это один из самых трудных навыков. Обращаться за помощью и искать информацию. По большому счёту, это два кита, которые позволят молодому человеку выжить во внешнем мире. Когда ты можешь либо узнать сам то, чего не знаешь, либо можешь спросить у того, кто знает.

Да, социализация идёт, но всё равно это совсем не то, с чем они сталкиваются после выпуска из детского дома. К этому полностью подготовить ребёнка нельзя. Да, мы в детском доме что-то делаем, что-то пробуем, но там нет последствий. Это то, о чём говорят сами сотрудники детских домов: "Мы не можем для них организовать никакие последствия".

Это и понятно. В семьях у нас обычно как? Мама-папа работают, и если подросток забыл себе обед разогреть – ну прости, дорогой, ты сидишь голодный. Посуду не помыл – тарелки закончились. Либо из грязных придётся есть, либо всё-таки встать и помыть. А в детском доме это не так. Что бы там ни происходило, дежурил ты сегодня или не дежурил, приготовил ты себе еду на мастер-классе или не приготовил, тебя всё равно накормят. И тарелку чистую выдадут в любом случае. И одежду на тебя постирают, если ты её не постираешь сам. Последствия не наступают, и не появляется этого умения брать на себя ответственность. А после выпуска вся ответственность сразу же наступает.

Сначала это должно быть полное такое послушание внутри системы. Надо делать всё то, что говорят тебе взрослые. Соблюдать правила, жить по режиму. Мне вспомнился один случай, его нам воспитатели одного из детских домов рассказывали. К ним поступил подросток. У него была достаточно благополучная семья, потом произошло несчастье, и ребёнок оказался в детском доме. Так бывает иногда, когда семья не справилась с какими-то потрясениями. И вот мальчик в четырнадцать лет оказался в детском доме. Семейный, домашний мальчик. Воспитатели говорят: "Мы всё время с ним ссоримся". Из-за чего? Удивительная история! А он ест медленно. В детском доме нужно поесть всё-таки за определённое время – режим есть режим. Хорошо, полчаса у тебя на обед, но ты должен за полчаса всё-таки поесть. А дальше надо, чтобы дежурные начали мыть посуду. А он может час и полтора сидеть есть, при этом воткнув наушники – сидит себе, смотрит в телефон и ест.

Это тоже, мне кажется, очень показательная история про такие вот индивидуальные моменты, которые в семье вполне допустимы. Ну ест ребёнок дома час, в общем-то, и пусть себе ест, если мы сегодня никуда не опаздываем. Вообще, полезно медленно пищу пережёвывать.

А в учреждении всё подчинено расписанию. Ребёнка приучают к тому, что надо жить по режиму. А потом внезапно раз – и все рамки полностью исчезают. У тебя вдруг появляется полная свобода, и никаких ограничений нет. И выпускники, конечно... Ну, ведут себя как дети. Уже молодые, взрослые – очень часто не понимают, что им теперь делать. Кто-то первое время живёт по регламенту, продолжает соблюдать режим. Но это единицы. Обычно выпускники радуются: "Свобода! Надо попробовать всё, что нельзя было раньше". Эти пробы очень часто оборачиваются тем, что денег не остаётся. Тем, что непонятно, как устраивать свою жизнь. Непонятно, где узнать расписание техникума. Кстати, это очень трудное дело. Мало того что надо на ленты прийти (лентами в Красноярске почему-то издавна называют учебные пары, – прим. ред.), надо же ещё узнать, когда эти ленты, где эти ленты проводятся... Это целая история, если тебя до этого практически всегда водили или возили.

Кстати, в детских домах детей старше четырнадцати лет отпускают погулять на два часа. При этом всегда есть такие дети, которых боятся отпускать или они сами боятся выходить, потому что могут заблудиться. У нас прямо были запросы от детских домов к наставникам: пусть наставник научит ребёнка хоть немного ориентироваться в городе, потому что мы не можем его даже погулять отпустить. Много таких вопросов, которых у ребёнка, который живёт в семье, к семнадцати годам обычно не возникает.

Как сейчас выглядит процесс отбора и сопровождения наставников?

Сейчас первый этап – это заполнение анкеты на сайте vsesvoi24.ru. После этого с каждым кандидатом в течение трех рабочих дней связывается психолог нашего центра. Происходит предварительный диалог, психолог отвечает на вопросы кандидата, ему на почту отправляются видеоматериалы про программу "Наставничество". Были записаны небольшие лекции, чтобы человек мог постепенно ознакомиться с программой и примерить на себя, подходят ли ему наши правила. Понять ещё до того, как прошёл тренинг по наставничеству, правильно ли он себе это представляет или, скорее, думает о замещающем родительстве?

Затем у нас проходит тренинг. Это очная встреча, на которой мы много говорим про психологию сиротства, про трудности, которые возникают в процессе наставничества, про то, как с ними справляться. Это именно тренинговый формат, там прямо в живом процессе можно примерить на себя роль наставника. Например, у нас есть ролевая игра, когда наставники могут поговорить с условным ребёнком из детдома. Ну и много подобных штук, которые позволяют погрузиться в этот процесс и понять для себя, «моё» это или «не моё». Для нас нормальный результат, если люди говорят: "Я всё-таки не готов к этому". Лучше понять это ещё до того, как познакомишься с ребёнком, чем прийти к нему, а потом его оставить.

photo_2023-02-08_23-47-05.jpg

После тренинга люди берут время на то, чтобы окончательно принять решение о готовности. Потом нужно собрать два документа – справку об отсутствии судимости и медицинскую книжку с медосмотром, пройти собеседование с психологом центра, чтобы мы могли взвесить все риски и ресурсы и подумать, какому ребёнку этот конкретный человек может стать наставником.

Когда собраны документы и пройдено собеседование с психологом, мы обсуждаем, с кем наставник будет знакомиться. Процесс подбора пары – это задача специалиста. Мы предлагаем наставнику кандидатуру ребёнка, рассказываем о нём. Человек имеет право как согласиться, так и сказать: "Меня здесь что-то смущает". Тогда мы обсуждаем, что именно, действительно ли это веская причина или, может, просто какой-то субъективный страх. Знаете, часто люди говорят: "Я готова знакомиться только с девочками". А когда спрашиваешь: "Почему только с девочками?", отвечают: "Они послушные". Но вообще-то девочки не всегда послушные. Мы тогда уточняем: "Так вам всё-таки девочку или послушного?" (смеётся). Потому что не всегда это одно и то же. Хотя бывают истории, когда для человека, действительно, принципиальное значение имеет пол ребёнка. Например, у нас была женщина, у которой трое сыновей. Она говорит: "Мальчиков мне уже хватило. Хочу с девочкой о девчачьем общаться". Это тоже очень понятно.

Процесс подбора пары строится следующим образом: у меня есть анкета ребёнка (дети вступают в программу добровольно, они заполняют анкету о том, что хотят обрести наставника), у меня есть характеристика на этого ребёнка от детского дома, где уже кто-то из специалистов рассказал, с какими людьми этот ребёнок ладит, а с какими ему трудно, какие у него есть особенности, что должен знать и уметь наставник. Уметь – не смысле быть суперкрутым в физике, а, например, уметь удерживать границы в общении с ребёнком. Или, наоборот, ребёнок очень эмоциональный, и нужен тёплый, спокойный, поддерживающий человек. Есть ещё пожелания самого наставника, который говорит, как он представляет себе общение, как любит проводить время, чем бы он хотел заниматься с ребёнком, что его пугает, к чему он точно не готов. Это всё мы обсуждаем. Есть ещё заключение психолога, где тоже описаны риски и ресурсы наставника на основании развернутого собеседования. И информация о том, какой детский дом удобнее всего для кандидата в наставники.

Территориально?

Да, территориально. Четыре детских дома в Красноярске и два детских дома за его пределами. И мы понимаем, что, скажем, ездить из Зелёной Рощи в Ветлужанку не очень рационально. На основании всего этого я предлагаю кандидату в наставники анкету какого-то из детей. Мы беседуем о том, что нравится или смущает в анкете, готов он знакомиться или не готов.

Какая мотивация у людей, которые хотят быть наставниками?

— Мотивация очень разная. Довольно часто встречается история про опыт – получить опыт, передать опыт. Часто встречается компенсаторный мотив. Это когда у меня в жизни было что-то трудное, например, в детстве свои трудные истории, я помню, как мне было тяжело с этим справляться, и хочу поддержать ребёнка, который проживает это прямо сейчас. Мы смотрим, насколько человек совладал с этой своей трудностью, чтобы убедиться, что он может быть ресурсом, а не навредить себе, столкнувшись с этими непростыми детскими историями.

— Вы уже упомянули психологов. Из каких ещё специалистов состоит команда, в которой вы работаете?

— Есть я как руководитель программы "Наставничество". Есть психологи этой программы, недавно их стало два. И есть кураторы волонтёров детских домов. Это наши опытные наставники, которые взяли на себя чуть больший функционал. Эти люди закреплены за определённым детским домом, именно они анкетируют там детей, собирают на них характеристики. Они знакомят детей и наставников, помогают, когда у них возникают трудности в общении. Например, ребёнок "замкнулся", и наставник не понимает, что вообще произошло, спрашивают: "Я что-то не так сделала? Или у ребёнка что-то случилось?" Куратор может и сам с ребёнком поговорить, и где-то наставнику подсказать, если знает, в чём причина.

Конечно, невозможно одному человеку знать всех детей во всех детских домах. Мы разделяем здесь немного: вот есть люди, которые знают детей именно в этом детским доме, они с ними общаются, дети знают, к кому подходить с вопросами про наставников. Это такое живое общение, живой процесс, который очень всех поддерживает.

— То есть можно сказать, что сейчас вокруг программы "Наставничество" уже сформировалось сообщество?

— Да, безусловно.

— Какими качествами должен обладать наставник?

— Самое главное – ответственность, наверное. Причём здесь не надо переоценивать это качество. Иногда бывают гиперответственные люди, которые говорят: это так ответственно, что я не смогу. А тут же другое: ответственность – это про то, что я готова не бросать ребёнка, и даже если в моей жизни что-то изменится, я буду искать возможность оставаться с ним на связи. Речь идёт именно об этом. Не о том, чтобы полностью изменить жизнь ребёнка, это не всегда возможно даже в приёмной семье. И не о том, что его теперь надо как-то обеспечивать, обувать, учить – это всё делает детский дом. Наша задача – быть именно такими проводниками, старшими друзьями, которые показывают ребёнку, что мир большой, в нём есть разные возможности, и поддерживают его на пути к этим возможностям, дают альтернативную модель поведения, общаются с ним немножко иначе, потому что роль воспитателя всё равно более иерархичная. Наставник больше общается на равных. Наставник не воспитывает, он помогает разобраться. Наставник рядом находится, но при этом не решает проблемы за ребёнка, а учит ребёнка пробовать делать что-то самостоятельно. Вот в этом разница.

— Какие есть типичные проблемы у наставников, когда они начинают общаться с детьми?

— Хороший вопрос. Сложности, с которыми наставники, как правило, сталкиваются – что изначально многие переоценивают свои возможности. Как бы мы ни обучали, всё равно у многих в голове есть идеальная картинка, что я вот сейчас приду и ребёнка спасу. Потом оказывается, что либо ребёнка не надо спасать, либо он вообще сопротивляется. Он хотел наставника, но когда наставник заставляет учить математику, он почему-то больше уже не хочет (улыбается). Это такой момент, когда от идеальной картинки случается переход к живому ребёнку. И бОльшая часть наставников с ним прекрасно справляется. Ну да, возникают какие-то переживания, но при этом у нас есть большая система поддержки. Есть супервизия для наставников, есть возможность индивидуально консультироваться с психологом, есть сообщество. Когда сюда приходишь, говоришь: "У меня такая проблема", то почти наверняка найдутся ещё пять человек, которые скажут: "У меня такое было". Хотя бывают иногда истории, которые удивляют всё сообщество: "У нас такого ещё не было ни у кого!"(смеётся). Но обратная связь и поддержка есть всегда. Вот этот момент перехода – это про личностные какие-то дела... Не хочу употреблять термин "личностный рост", потому что он какой-то уже клишированный, но это что-то близкое, когда тебе нужно принять тот факт, что не всё получается так, как ты задумал. И иногда нужно меняться самому, чтобы кому-то помочь. Наставничество меняет не только детей. Наставничество меняет взрослых, они сами про это часто говорят. Про то, что это действительно даёт какой-то огромный уникальный опыт. Ты уже по-другому общаешься с людьми, по-другому строишь какие-то свои отношения, ценности могут быть переосмыслены. Это такой взаимный процесс.

— Что же происходит? Люди изменяются и становятся какими?

— Как правило, говорят про принятие – реальности в целом, конкретного ребёнка, других людей. Часто это мы чего-то хотим от другого человека. В этом смысле, подростки из детских домов очень хорошо умеют дать понять, что "это вы хотите, а не мы". Если удаётся по-настоящему увидеть, что это за человек передо мной, вглядеться в него, постараться по-настоящему его понять, это даёт очень мощный опыт понимания того, что человек может быть абсолютно другим, но ты можешь его принимать. И что другой – это не всегда плохо.

Не могу не привести пример. У нас несколько лет назад перевели несколько подростков из психоневрологических интернатов. Это учреждения, в которых находятся дети с инвалидностью. В нашем случае, если мы говорим про детей-сирот, это, как правило, дети с диагнозом умственная отсталость. Вот конкретно тем ребятам этот диагноз был поставлен когда-то ошибочно, и их потом поместили в обычные детские дома. Но они провели в психоневрологическом интернате много времени. Когда их перевели, им было шестнадцать – семнадцать лет. У троих из них появились наставники. Достаточно быстро мы смогли их подобрать. Я помню, одна наставница нам рассказывала, что для неё образование всегда было сверхважно, она сама все медали, красные дипломы получила, она вся про эту сферу. И она стала наставником мальчика, который перевелся из психоневрологического интерната. У него никогда не будет высшего образования. Это справка после девятого класса и очень ограниченное количество специальностей, на которые он может поступить. Это история, которую уже назад не отмотаешь, потому что пройти школьную программу заново – это, по сути, в семнадцать лет сесть учиться во второй класс. Такой мотивации я не встречала ни у кого, хотя ходят легенды, что у нас в Красноярске есть один такой молодой человек, но я о нём только слышала, не видела вживую. И наставница эта говорила, что у неё было много переживаний. Вот он сообразительный, но при этом плохо читает, плохо считает, но человек при этом очень хороший. У неё ушло какое-то время именно на то, чтобы как-то принять, что он не будет академиком, у него не будет высшего образования, но это не отменяет того, что он может работать, он классный человек и с ним интересно, и он глубокий человек, умеет поддерживать как никто другой, но вот, да, это не то, чего она ожидала изначально.

— Как меняются дети, когда с ними начинает общаться наставник?

— Дети точно начинают замечать, что с ними происходит. Это показательная очень история. Когда наставник приходит первый месяц, на вопрос: "Как твои дела? Что у тебя было интересного?", дети обычно отвечают: "Ну нормально. Ну ничё. Ну что-то было, наверное". А они часто даже не могут рассказать, что это было. Потом проходит время, они общаются с наставниками, которые их регулярно спрашивают: "Как прошёл твой день? Как твои дела? Что было интересного?". И ребёнок начинает рассказывать, что не просто "всё нормально", а, оказывается, вот это со мной произошло, а тут я попробовал что-то, тут я про вот это подумал. Ребёнок сам замечает, что он что-то конкретное проживает, а не просто какой-то сплошной фон, как раньше. На мой взгляд, чтобы ребёнок начал что-то осознавать, должен быть тот, кто ребёнка искренне об этом спрашивает.

— Как ведут себя сотрудники и администрация детских домов? Поддерживают программу?

— Да, безусловно, поддерживают. У нас уже такая отлаженная многолетняя работа. Вот недавно было очень приятно: один детский дом позвал нас на встречу вместе с наставниками, и они нам сказали: "Спасибо большое. Вы так много делаете для наших детей!" Для нас это было таким важным признанием. Воспитатели часто говорят много тёплых слов, есть воспитатели, которые говорят: "Вот этому уже надо найти наставника. Когда же у него будет наставник?" Это, кстати, не про перекладывание ответственности, а про искреннюю заботу о детях и про понимание того, что наставник правда даёт много возможностей. Скажем, элементарную возможность лишний раз пойти погулять. Это особенно важно для тех детей, которые плохо ориентируются в городе. Воспитатели и администрация тоже прекрасно понимают, что провести всё детство в четырех стенах – это не то детство, о котором все мечтают. Они тоже про это откровенно говорят, что наставник – это очень классная возможность увидеть больше и понять, запомнить больше. Это большая разница, когда дети идут в театр группой с воспитателем, или же ребёнок идёт на какой-то спектакль, который он сам же и выбрал, вместе с наставником, и они потом вдвоём его обсуждают ещё в течение двух недель. Администрация и сотрудники детских домов очень хорошо относятся к наставникам и, как правило, заинтересованы, чтобы у большинства детей они были.

— Что позволяет не выгорать наставникам и команде проекта?

— Сообщество. У нас отлажена система сопровождения, чтобы минимизировать риски выгорания. Во-вторых, у нас есть ещё неформальные мероприятия, которые очень поддерживают наставников. Два раза в год у нас походы. Мы ходим где-то в конце февраля - начале марта в зимний поход. Даже если минус тридцать, мы всё равно в него идём. А в начале сентября идём в осенний поход. Дети и наставники ждут этих походов и очень их любят. А в конце октября - начале ноября у нас праздник света. Эту традицию мы ввели в прошлом году, она всем тоже очень нравится. У нас есть в городе место, где разрешено официально жечь костры, мы туда идем, разводим костёр, дети жарят всё, что только можно пожарить. В этом году мы делали для них испытания в тёмном лесу, которые они проходили вместе с наставниками. И это тоже заряжает, наставников в том числе, потому что не только они что-то отдают, но и для них что-то делают. Кстати, нас это тоже заряжает, потому что получаем такое количество тёплой обратной связи, когда ты видишь, что людям нравится, что люди подружились. Это же всегда здорово поддерживает, когда видишь какой-то смысл в том, что ты делаешь.

Есть ещё супервизия, я уже про неё говорила. Это то, что помогает не выгорать. У нас проходит ещё "Школа волонтёра". Это повышение квалификации и для волонтёров, и для команды. Мы часто приглашаем туда экспертов, которые что-то нам рассказывают в зависимости от того, какой есть запрос. Например, на последней школе мы говорили про роль спасателя. К нам приходила Алеся Урбан, известный в Красноярске клинический психолог. Она с нами подробно разговаривала про роль спасателя, что это за роль и как из неё выбраться и почему всё-таки стоит строить здоровые отношения. Несколько лет назад к нам нарколог приходил, рассказывал, как с детьми про зависимости разговаривать. Отталкиваясь от актуального запроса, который у нас есть, мы ищем специалистов, и эти специалисты поддерживают не только наставников, но и нас самих.

— Какие у вашего проекта перспективы развития?

На сегодняшний день проект довольно серьёзно развился. Появились тренинги для подростков, которые позволяют более прицельно уделять внимание социализации. Кроме того, раньше мы работали только в Красноярске, а сейчас работаем также с ребятами в Емельяновском детском доме, в Есауловском детском доме и ведём переговоры с Канским и Минусинским детскими домами.

В целом, наставничество – это уже отстроенная технология. Её развитие обусловлено тем, что происходит сейчас в жизни детей. Как мы, например, стали работать с детскими домами за пределами Красноярска? Наших ребят перевели в один из краевых детских домов, а наставники пошли за ними. И мы зашли в другие детские дома, которые находятся вне города. Где-то у нас всего один наставник, там нет программы "Наставничество", но там есть ребёнок, к которому этот наставник приезжает. Так или иначе, это всё равно развитие.

Вообще, многие проекты нашего центра выросли из наставничества. Например, у нас есть сейчас достаточно большое количество репетиторов. Наставники всё время сталкиваются с учебными трудностями детей, и очевидно, что сами не всегда могут в этом помочь. Это и не их задача. В этом году у нас рекордное количество репетиторов-волонтёров и рекордное же количество репетиторов и специалистов узкого профиля: логопедов, дефектологов и нейропсихологов, которые занимаются с дошкольниками и младшими школьниками для того, чтобы минимизировать трудности, с которыми мы сталкиваемся в подростковом возрасте. Никогда бы мы этот проект не задумали, если бы так много не сталкивались с историями ребят в наставничестве. С пятнадцатилетним ребёнком логопед, конечно, тоже может работать, но это труднее, чем с шестилетним. Требуется гораздо больше усилий от ребёнка. И пробелы в математике лучше закрыть вовремя, чтобы не закрывать их потом в девятом классе за второй.

В прошлом году открылось новое направление "Никому тебя не отдам". Это работа с семьями, где есть риск того, что ребёнок попадёт в детский дом. Причем как с кровными семьями, где есть риск изъятия, так и с замещающими, где есть риск отказа. Пока к нам больше семей замещающих обращается, в которых воспитываются дети, которые уже были в детском доме, и есть риск, что опять там окажутся. Мы, наверное, никогда бы не решились на это направление, если бы не слышали истории детей, которых возвращают в детские дома. Так вот из наставничества вырастают всё новые направления.

photo_2023-02-08_23-47-03.jpg

— Что бы вы сказали самой себе тогда, когда вы в первый раз пришли в детский дом? Может быть, в качестве совета или напутствия?

— Сложный вопрос. Мне кажется, просто какие-то слова поддержки, потому что в целом всё сложилось достаточно хорошо, и даже те глупости, которые случались в процессе, в конечном итоге превратились в важные правила. Все правила, которые есть в нашем сообществе, рождались благодаря каким-то трудностям. Если бы этих ошибок не было у меня, кто-то другой бы их обязательно допустил. Любую ошибку можно сделать ресурсом, кроме той, что от ребёнка отказались, ничего ему не объяснив. Всё остальное можно использовать как ресурс, как опору для развития отношений с ребёнком.

Беседовала Екатерина КАЗАНКОВА

 

 

Наши партнеры