//МЫ ТВОРИМ, И В ЭТОМ СМЫСЛ

20.04.2023

МЫ ТВОРИМ, И В ЭТОМ СМЫСЛ

МЫ ТВОРИМ, И В ЭТОМ СМЫСЛ

— Найля Фаатовна, расскажите, пожалуйста, где вы учились? Как пришли к рисованию и преподаванию?

—Я училась в Красноярском художественном училище имени В.И. Сурикова, потом закончила КрасГАСА, Архитектурный факультет. В общем-то, я с детства хотела в художественной школе преподавать. Это было какое-то место счастья, где всё очень здорово и интересно. Мне там очень нравилось. Я стала преподавать со второго курса. Это просто счастливое совпадение.

— Вы учились и преподавали одновременно?

—Да. Уже все практики я проходила на работе. Очень удобно (смеётся).

— Помните ли вы то время, когда только начинали преподавать?

—Очень хорошо помню. До этого я работала со взрослыми людьми. Это был сплошной стресс. Когда я начала работать с детьми, я практически два года беспрерывно улыбалась. Я всему радовалась, меня дети радовали, обстановка. Каждый день передо мной была какая-то творческая задача. Причём не одна, а восемь сразу. Групп у меня тогда было гораздо меньше. Сейчас у меня нагрузка очень большая, а радости уже поменьше, конечно (смеётся). Перегруз.

photo_2023-04-20_17-03-38.jpg

— У вас был сложный опыт преподавания взрослым до того, как вы начали работать с детьми?

— Я не преподавала тогда. Я просто работала художником. После училища нужно было отработать какое-то время. У нас же так всегда: мы учимся одному, а работать приходится совершенно с другим. Нас не готовит никто к тому, что мы в реальности будем делать. Все эти задачи, с которыми мы сталкиваемся – это всё сплошной экспромт. Даже если ты учился на преподавателя, ты начинаешь работать, и всё оказывается совсем по-другому. В училище была вдохновляющая обстановка: творческий подъём, дружественное окружение, много весёлых моментов. Ты молодой, ты пробуешь многое. А потом ты приходишь на работу с девяти утра до семи вечера, и ты должен выдать результат. Это очень сложно. А когда я начала работать с детьми, результаты очень быстро стали видны. Дети не «тормозили» раньше. Ты поставил задачу, и уже через два часа видишь какие-то красивые работы.

— Были ли у вас ошибки в начале работы?

— Я очень серьёзно подходила к делу (смеётся). У меня был дневник. Мы на практике вели дневник, и я его продолжила вести на работе. Первые два года заполняла его после каждого занятия. Я ставила оценку себе, детям и... родителям. Видимо, у меня настолько был несерьёзный вид, что родители моих учеников бегали вокруг меня постоянно. У нас тут был такой конгломерат. Часто я видела, что мамы и папы мешают детям. Тогда я давала листочек и говорила: «Сели, мама Маша, и рисуем». А мама Маша восклицала: «Да я разве так смогу?!» А я отвечала: «Вы от четырехлетнего ребёнка требуете, а сами в тридцать пять не сможете? Тогда давайте не будем так требовать?» Себе я всегда ставила оценку пониже, детям – всегда «отлично», а родителей вообще готова была немножко побить (смеётся). Они причём все меня помнят до сих пор. Вчера только встретила одну маму: «Здравствуйте, Найля Фаатовна». Я знаю, что ребёнок закончил художественную школу двадцать лет назад. Мы очень тесно общались.

Я придумывала каждое задание, разрабатывала свои собственные принципы. Я очень люблю пробовать разные техники. Не могу целый год сидеть и одной краской мусолить что-то. Вот у нас на столах сейчас бисер, до этого мы лепили что-то из пластилина, ещё раньше – вырезали из бумаги, писали гуашью, делали работы мелками. И так далее. Каждое задание – это какая-то новая фактура. Мы шьём, режем, клеим и печатаем.

Встречаются ведь такие дети, которые краски отторгают. Слабая моторика, запрет в семье пачкаться – разные бывают причины. Пластилин детям не давали, чтобы ковровое покрытие не пострадало. Краски не давали, чтобы стены были чистые. И дети опасаются этого. Я вот вижу: ребёнку сложно рисовать красками, за целый год он так и не научился ничего смешивать. А вот шить он готов! И он делает это очень красиво, аккуратно, с какими-то выкрутасами, с интересными деталями. И он всё-таки хоть в чём-то успешен. Я даю только направление, в котором можно двигаться, а там уже кто на что горазд. У меня есть дети, которые весь год рисуют только карандашом, но на больших листах. С деталями, с тонами, с разными планами. Вот так они себя выражают. Я считаю, что это очень важно, когда ребёнок может что-то сделать и отнести домой, подарить кому-то, похвастаться. Помнить об этом. Причем о рисунках ученики плохо помнят, они помнят поделки: «Вот это мы шили в прошлом году, а это моя сестра у вас шила, а это моя тётя у вас шила, а это моя мама у вас шила».

photo_2023-04-20_17-03-45.jpg

— Получается такая детская хроника.

—Да (смеётся). Через поделки. Это очень важно. В самом начале работы я пугалась, когда родители заходили, потому что я сама была в таком шоке. Я тут столы носила, всё перемещала. А потом заметила, что родители начинают видеть детей немножко с другой точки зрения. В процессе работы они узнают друг друга. Именно через творчество, а не в то время, когда мы его покормили, выгуляли, спать уложили. Мы творим, и в этом смысл. Мы только это и помним потом.

— Да, какая-то бережность появляется, может быть.

—Да-да.

— Что позволяет вам не выгорать?

—Что-то я последнее время выгорела, по-моему (смеётся). Дети стали немножко другие. Раньше я давала тему, и мы с горящими глазами начинали делать. Сейчас все замороченные такие. Дети очень торопятся, плохо слушают. Я не один раз объясняю, не два, не десять, а каждому по десять раз. Говорю: «Берём проволочку, нанизываем две бусинки, на вторую проволочку – тоже две бусинки, узор должен получиться». Никто правильно не сделал. Я не знаю, с чем это связано. Какая-то усталость, перегруженность. Мы пытаемся детей всё время развлечь, а творчество – это не развлечение. Это труд. У нас какие задачи? Воспитать характер, трудолюбие и креативность. Если мы не можем вторую бусинку нанизать, о какой креативности и характере идёт речь? У меня руки опускаются. Я себя ощущаю десятилетним ребёнком, которому всё интересно, перед какими-то глубокими пенсионерами. И они мне говорят: «Может быть, вы это сами сделаете?». На прошлой неделе это услышала от ученика. Спрашиваю: «А вы что будете делать?» Отвечают: «Лежать и в игру играть». Всё. Движения нет. Для меня это какой-то шок. Как-то у нас была тема «Осень», я рассказываю про листопад, про разбрасывание листьев. Я жила в Норильске в детстве. В первый раз листопад увидела здесь, в Красноярске. У нас был субботник в училище, и все листья сгребали, а я разбрасывала, потому что я никогда не видела столько разноцветных листьев. Так вот, мне на том занятии мальчик говорит: «Да, осень – это пледик, чаёк...» Старичок! Я в их годы читала книги из серии «Жизнь Замечательных Людей». Мы обсуждали с друзьями подвиги этих людей. Говорили: «Я буду героем таким-то!» А наши теперь что? Хотят лежать и ничего не делать. Возможностей для проявления столько! Даже здесь у нас. Можно всему научиться. Ты только чуть-чуть ушки открой, глазки растопырь, ручки примени.

В воскресенье встречалась со своими друзьями, они тоже преподают. Мы так хохотали, когда говорили о наших учениках. У них болят спинки, болят ручки, они не могут штриховать. Они ничего не видят: у них очочки.Я думала, у меня только такие калеки. Не слышат, не видят, стоять не могут – спина болит, сидеть не могут – ноги болят. Оказывается, у всех такие. Получается, что педагоги активные, нам всё интересно, а ученики ничего не хотят. Вот это что? Как быть? Родители мне говорят: «Мы бросаем художку. Мы уже в этом году бросили бассейн, гитару и акробатику». Это всё было предоставлено ребёнку на тарелочке с голубой каёмочкой. Три года я пыталась научить этого ребёнка, чтобы он хотя бы на лист попадал. Только он попал на лист, и они всё бросили. В других кружках, видимо, так же: только начали загребать в бассейне, только выучили на гитаре одну струну. У них нет понимания, что надо преодолеть что-то. Для нас педагог был практически единственным средством обучения. Если бы меня не научила чему-то моя педагог Наталья Викторовна, то я об этом бы и не узнала. А теперь у детей есть ощущение, что они могут в интернете найти мастер-классы и всему научиться, а потом их все «лайкнут». На самом-то деле, никто не отменял профессионального педагога. Именно он понимает, что тебе надо. Я тоже в детстве всё время рисовала, пробовала, но если бы меня не направляли в нужное русло, я не знаю, куда бы я пришла. Никуда, скорее всего (смеётся).

photo_2023-04-20_17-03-44.jpg

— Что вам помогает «раскрывать» детей? Работы всех ваших учеников очень самобытные.

— Во-первых, все дети разные. Надо очень постараться, чтобы они делали что-то одинаково. Я даже не знаю, как этого добиться. Надо бить их, душить (смеётся), наверное.

— Образцы дать.

— Образцы, да. Десять лет назад никаких образцов я не использовала. Последнее время я вижу, что они требуют работу по образцу. Елена Макарова (прозаик, скульптор, педагог, арт-терапевт, – прим. ред.) как раз критиковала этот метод. Раньше обучение для не очень развитых детей к этому сводилось, а теперь наоборот. Дети сами придумать ничего не могут, у них пока никакого опыта жизненного, они мало читают, не понимают текст. Мы читаем русские народные сказки, дети половины слов не понимают. Простых слов. Не знают, что такое колодец. Приходится часто даже ликбезом заниматься. Хотя у нас дети далеко не запущенные. Я стараюсь вытянуть ребёнка на определённый уровень, чтобы его работа соответствовала каким-то представлениям о гармонии, была закомпонована правильно, какое-то впечатление производила. Я всегда говорю детям: «Когда люди смотрят на вашу работу, они должны рассказ сочинить». Даже если я ставлю постановку с предметами для натюрморта, я говорю: «Этот чайник - мужчина. Рядом с ним чашечка – и собачка. А эта корзина – женщина. Яблочко – это её собачка. Они гуляют по улице. Какая цветовая гамма? Холодная. Значит, они зимой гуляют. Две собачки встретились. Может, они поводками перепутались?» Такой подход я сейчас встречаю даже у профессиональных художников. Они могут рисовать кучу помидоров и большой графин с лимоном сверху. Придуманная история будет: все поклоняются королю-лимону! Уже игровой какой-то момент, чтобы дети не видели в этих предметах засушенную ветхость и дряхлость. Это живое всё.

Я часто использую в постановках что-то необычное. Игрушки, например. Вот там, на постановке, видите, маска (показывает), игрушка, перья. Эту маску делали сами дети. Сразу какая-то перекличка. Это должно быть интересно. В большинстве случаев детей удаётся «расшатать». Часто – через труды великие. Дети очень торопятся и хотят сделать всё быстро, кое-как.

— Моё внимание привлекли расписанные стулья. Это дети сделали?

—Да, дети. Был сделан эскиз перед этим. Мы эскизы все утверждали. Все стулья наждачкой натирали. Эта партия стульев уже десятая. Первые расхватали сразу, вторые тоже. Потом думаю: «Пора остановиться. Последнюю партию я не отдам» (смеётся). Я же их покупала, мы вместе всё скручивали, лакировали. Дети часто приходят и выбирают себе стул с тем рисунком, который ему нравится. Всё равно какая-то привязанность к чему-то.

photo_2023-04-20_17-03-42.jpg

— Что вы получаете от своей работы в психологическом и духовном плане?

— Я анализирую работы учеников. Чем хороша студийная работа? Я одно и то же задание как бы вижу с разных сторон. Все работы я фотографирую, потом их выкладываю перед собой и отмечаю удачные моменты. Ещё я очень радуюсь благодарности детей, когда они уходят счастливые со своими работами. Если бы ещё не было проблем с детьми, когда они просто не хотят ничего делать… Эта их старческая усталость... Я ощущаю это как катастрофу, это меня сильно удручает. У меня были ребятишки, у которых были какие-то физические увечья, но как они старались! Они делали ничуть не меньше, чем те, которые «мы сидим, ручки сложили».

Я считаю, что это от родителей идёт. Когда родители заинтересованы, и дети такие же. А если папа пришёл, все поделки пластилиновые смял в одну кучу, то и ребёнок не ценит свою работу. Некоторые родители говорят: «Какие мы счастливые, что к вам ходим! У нас ребёнок столько всего узнаёт, столько всего делает!» Мне теперь без конца на телефон отправляют работы детей (смеётся). Я ощущаю, что я вкладываю в них очень много. У них всегда есть выбор.

— Композитор Эдуард Артемьев подчеркивал, что важно проводить время с собой, на природе. Он говорил примерно следующее:»Я пишу музыку, потому что в детстве ходил в ночное с лошадьми». Может быть, детям сейчас не хватает этого?

— Я как раз сегодня об этом думала. Я вижу, что дети дико перегружены. Я в детстве всё лето слонялась вдоль реки, рассматривала камушки, травинки, былинки. Может быть, я что-то и нарисую за день, но это не факт. Полные карманы камней и каких-то веточек. Я просто смотрела вокруг: речка, травки-муравки. О, гроза! Побежали домой. Гроза закончилась, надел сапоги и опять на речку. Плавное течение жизни, неторопливость. Книжка под мышкой всегда. Общение. Какая сейчас проблема? Дети не умеют друг с другом общаться. Бывает так, что три-четыре года ходят в одну группу, я всех детей называю по именам, а они не знают, как зовут соседа. Я просто в шоке. Как это надо умудриться? У нас в детстве была задача познакомиться, пообщаться, вместе куда-то сходить. Сообщество. Мы приходили домой, делали наброски, потом друг другу показывали. Хотя я была далеко не коллективист, наоборот даже – такая скромная девочка, стеснительная. И то! А теперь дети приходят – и не понимают, их эта группа или нет. Настоящий аутизм. Многие разучились здороваться. Пока я с ними не поздороваюсь, они не поздороваются. Иногда я делаю эксперимент. Вот зашёл ребёнок, стоит в дверях, ждёт. Найля Фаатовна другими детьми занимается. Ребёнок этот может простоять полчаса и не пройти. Что это? Я не выдерживаю. Говорю: «Машенька, проходи. Что ж ты стоишь, дорогая?»

photo_2023-04-20_17-03-51.jpg

— Почему дети в какой-то момент перестают рисовать?

— Мне кажется, у них появляются завышенные ожидания от рисунка. И эти ожидания не соответствуют их умению. Тут же надо постараться, чтобы перейти на следующую стадию. Всегда проще бросить, если не получается. Я в таких случаях спрашиваю: «А где семь неудачных попыток? Вот будет восьмая попытка, покажешь мне». Бывает, что ребёнок даже карандаш в руки не взял. Как он может сказать, что у него не получилось? Возможно, что у детей много других занятий. Часто они музыкой увлекаются в подростковом возрасте, начинают петь, в каких-то группах выступать. Видимо, им легче так себя выразить. Не всем же быть художниками. Значит, отстань от ребёнка. Когда я сильно расстраиваюсь, я так себя успокаиваю. Пусть ребёнок будет счастлив в чём-то другом.

—Замечали ли вы арт-терапевтический эффект у своих учеников?

—Да. У меня занимались детишки с отклонениями. Я находила интересные способы с ними работать. Но здесь всё не так просто. Если с одним ребёнком что-то подействовало, с другим надо заново изобретать. У меня был такой мальчик, у которого совсем ручки плохо работали. Мы с ним пытались рвать бумажки и приклеивать на лист. Он в группе сидит, я всю группу обегаю, подойду к нему, какую-то бумажку приклею. Пока я стол обегаю второй раз, он должен вторую приклеить. Так вот мы с ним доделывали весь лист. Как-то раз смотрю, а где мой ребёнок-то? Оказалось, что он под столом ртом собирает бумажки. Я сначала никак понять не могла, что происходит, а потом поняла: у него настолько слабые пальцы, что ртом ему легче собирать. Представляете? У меня был дикий шок. Я уже хотела маме сказать: «Может быть, вам походить на коррекционные занятия лучше? Ваш ребёнок по полу у меня здесь ползает, бумажки собирает. Я расстраиваюсь, дети расстраиваются». А тут приходит его мама и говорит: «Он такой счастливый, что к вам ходит. Он ведь многое стал делать сам. Даже те дела, которые я его не могла раньше уговорить. Теперь он хочет это делать!». Вот. Я считаю, что это главное. Иногда я вижу, как дети меняются во время занятия. Они приходят такие все раздражённые, переживают о контрольной, учителей ругают. И вот наконец-то они вработаются и говорят потом: «Ой, как быстро время прошло». Они переключились, в работе переступили свой момент агрессивности. Я напоминаю: «Всё-всё, идите. Контрольная у вас».

Скорее всего, этот эффект не сразу увидишь. Это надо силы и старание прикладывать. У меня есть одна родительница, которая работает дефектологом. Он занимается с очень слабыми детьми. Слепоглухонемыми, например. Представляете? Я, например, не знаю, что с такими детьми делать. Я спрашиваю: «А как вы с ними работаете?» Она отвечает: «Что вы делаете, то и мы. Я смотрю, что дети принесли от вас, и упрощаю до десятой части». Ребёнок фактически не видит свою работу. Она, например, занимается с ним год: что-то приклеивают, рвут бумагу. А потом ребёнок стал сам умываться. Он стал понимать, что его работу ценят, и он уже старается её сделать. Бежит к маме с этим рисунком: «Повесь!» До этой работы он был просто никакой. Окружающие не могли понять, что ему нравится, никаких реакций не было. А через его отношения к своим работам уже видно результат. И результат просто потрясающий. Ребёнок начинает помогать родителям накрывать на стол, сам одевается. И ничем больше с ним не занимались. Я даже несколько ночей не спала, думала про это. Какой процесс! (смеётся) Меня так это вдохновило, что у детей продвигается развитие, и я каким-то образом причастна к этому. Мои ученики приносят домой работы, мама профессионально их анализирует и потом применяет мои наработки со своими особенными ребятами. Всё-таки что-то в этом есть.

— Найля Фаатовна, какие книги вы читали в детстве?

— Я очень любила серию «Жизнь замечательных людей». Читала про всех подряд. Потом, когда я уже повзрослела немножко, стала искать книжки про женщин-художниц. У нас была история искусств в художественной школе. Там же одни мужчины! А где женщины? Они же тоже себя проявляли. Я этим сильно интересовалась, прямо анализировала: что они изображали, была ли у них семья?... Что мы ещё все читали? Приключения. Я детям тоже говорю: «Когда вы рисуете, это должно быть интересно. Будем ли мы фильм смотреть, в котором человек два часа сидит и в одну точку смотрит? Нет. В фильмах обычно кто-то куда-то побежал, что-то нашёл, откопал, совершил. Хоть преступление. Поступок какой-то». Я сейчас в таком хаосе, потому что дети поступков не совершают. Я всё читала, что было доступно. Я пять-шесть книжек в неделю проглатывала. Библиотека была вторым домом, я часами там просиживала. Очень любила пьесы читать. Мне так нравилось представлять их внутри себя. Может быть, это тоже как-то проявляется сейчас. Мы часто с детьми читаем пьесы, а потом делаем декорации в объёме, макеты. Костюмы рисуем. Это тоже определённый источник вдохновения.

— Любимый автор был у вас?

— Пушкина обожала. Я даже реставрировала портрет Пушкина в маминой старой книге. Я детям говорю: «Видите, я тут профиль Пушкина нарисовала?» Да, Пушкина обожала. Во втором классе сказали иллюстрации к сказкам Пушкина нарисовать, а я его портрет нарисовала. На стену повесили даже. Все дети меня обсмеяли. Говорили, что не похож. Но я дерзнула его сделать! Понимаете? Другие дети срисовали с книги белочку, а я сама нарисовала Пушкина! (смеётся) Творчество – это победа над страхом. Я так всегда детям говорю. Это кто-то из великих сказал. Мы в любом деле должны себя победить. Иначе что? Ручки сложить?

— Рисуете ли вы? Важно ли педагогу продолжать рисовать?

— Это просто суперважно. Я рисую постоянно. У меня куча скетчбуков, эскизов. Я пишу, делаю коллажи, вышиваю, шью. Очень люблю мастерить, делать игрушки. Это, в принципе, процесс бесконечный. Конечно, на большое творчество времени не хватает. Ты целый день вдохновляешь кого-то, [и] на себя часто вдохновения не хватает. Но если ты сам не рисуешь, то нет смысла кого-то учить. Есть такое интересное отношение к педагогам изобразительного искусства. Дети, которые меня не знают, бывает, спрашивают: «Вы умеете рисовать?» Почему к учителю математики нет вопросов о том, умеет ли он считать? Как будто педагог изобразительного искусства рисовать и не обязан. Это меня немножко удивляет. Я считаю, что у нас самый главный предмет (смеётся).

photo_2023-04-20_17-03-53.jpg

— Получается ли создать какие-то творческие сообщества среди детей?

— Нет. Сообщество – оно само по себе создаётся. Вот они приходят, в группах занимаются. Летом мы ходим на пленэр. Их «сдружать» я не вижу смысла, они сами «сдружаются». Конечно, я пытаюсь им намекать, что можно пойти куда-то вместе. Часто это очень сложно сделать, потому что они заняты в миллионе мест – прибежали на занятия ко мне между танцами и бассейном. Бывает, меня находят мои выпускники. Кто-то из них сейчас архитектор, кто-то художник, кто-то дизайнер. Два года назад девушка пришла, уже лет тридцати пяти. Она у нас училась когда-то и недоучилась. И вот она решила продолжить обучение уже во взрослом возрасте. Прибегала со своими красками. У меня малыши занимались, и она вместе с ними. Было так приятно, что она сохранила это в памяти. У неё осталось ощущение, что она «недобрала» тогда. Конечно, я ей диплом не дала, но тем не менее... Бывает, позвонят мне выпускники и спрашивают про кого-то. Вот оно, сообщество, по большому счету. Они сами взрослые, они не нуждаются в том, чтобы я их «коллективизировала» (смеётся). Само искусство – это сообщество. Они уже к нему причастны. Ладно, мы нарисовали девяносто девять кувшинов, пять драпировок, а дальше что? Однажды девочка приходит ко мне говорит: «Найля Фаатовна, я расписала ботинки свои акрилом. Посмотрите». У меня есть парни, которые расписывают джинсовые куртки, футболки. Прекрасно! Вот он сам сумку расписал! «А вот я сделал брелок». Замечательно. Я прям счастлива, когда такое происходит. Это, мне кажется, самое главное, что мы не сидим в замкнутом пространстве. Жизнь – это процесс.

 

Беседовала Екатерина КАЗАНКОВА

Наши партнеры