//ЕЁ УНИВЕРСИТЕТЫ

23.01.2024

ЕЁ УНИВЕРСИТЕТЫ

Про Дашу мы вам уже рассказывали. Вернее, она сама о себе подробно рассказывала весьма интересные вещи – сначала о том, как в городе Канске с помощью своего бывшего опекуна Светланы Г. лишилась всех сбережений, а потом – как с помощью телепрограммы «Жди меня» нашла в Москве родную сестру.

Сейчас Даша живёт в Красноярске, работает кассиром в супермаркете, обживается в своей квартире-студии, полученной от государства в декабре 2023 года, и регулярно общается с сестрой и другими свеженайденными родственниками.

Но ещё три года назад она была совсем одна – без жилья, без сбережений, без работы и без родни, и почти 5 лет провела на принудительном лечении в как минимум трёх психиатрических больницах Красноярского края. При этом удивительным образом сохранив и даже укрепив веру в себя и в людей.

Об этом её уникальном опыте мы и решили поговорить.

 

Меня из СИЗО привезли в больницу, и первые три месяца я ни с кем не разговаривала. Когда я прихожу в новое место, я сажусь и анализирую обстановку вокруг себя. Например: «Какая хорошая санитарка». Этот такой, тот другой. Я старалась сначала запоминать всё. Когда уже всех запомнила, ко мне девчонки подходят знакомиться: «Здравствуй, как тебя зовут?» Я первая никогда не начинала общение. Думала: если захотят со мной общаться, сами подойдут.

Я постепенно осваивалась, стала понимать, как эта система работает. Какие таблетки хорошие, какие плохие. Почему этот врач плохой, а тот хороший. Если обернуться назад, то можно сказать, что это хороший опыт. Благодаря этим пяти годам я много о чём подумала, переосмыслила и многое для себя поняла. Я не такой человек, чтобы обижаться. Я могу сделать вид, что я обиделась, чтобы человек понял свою ошибку, подошёл и извинился. Я могу только так сделать. Внутри я никогда не обижаюсь. Не знаю, хорошо это или плохо. Я думаю, что хорошо. Если ты будешь на всех злиться и обижаться – это плохо и для тебя в том числе.

В этой больнице я научилась понимать людей. Я знаю, как проявляются болезни, психозы, например. Я много разговаривала с медсестрами и санитарками на эти темы. Они мне дали хорошие советы, которые мне до сих пор помогают. Я ухаживала там за женщиной. Уже потом, в Ачинске, я поняла, что у меня есть такая черта характера – я могу помогать людям, в каком бы они не были состоянии. Сильная депрессия, например. Я разговаривала на эту тему с психологом, она удивилась, говорила: «Впервые вижу такого пациента, как вы. У меня никогда таких не было людей. Вас вообще сюда за что закрыли?» Я ей рассказала. Она отреагировала: «Какой ужас!»

Это в Ачинске?

Нет, в Овсянке.

Но сначала же в Поймо-Тины тебе поместили?

Да. Я там полгода побыла и сбежала. Я не смогла вывозить ужасающие вещи.

Я продумала план. Сначала у девочек узнала, как там всё устроено – они знают всю эту систему. Я начала у них расспрашивать. По ночам лежала на кровати, составляла план побега, представляла, куда я побегу, в какую сторону. Мы выходили чистить снег. Думала: надо выбрать подходящую смену. Они мне доверяли. Но после побега они меня стали ненавидеть, готовы были морально убить.

Кто?

Санитарки. Их [потом за мой побег] отчитали. Они обиду на меня копили. Я не понимаю таких людей, которые настолько готовы ненавидеть человека. «Сиди в одной ночнушке на кровати. Ты наказана». Спать нельзя, только ночью и в сончас. Режим. Было очень тяжело. Нас в «надзорку» запирали из-за того, что мы курили. Из удовольствий у нас были чай и кофе. Мы пили кофе, чтобы таблетки не действовали. В Поймо-Тинах санитарки обирали больных – на пенсию больных покупали товары разные, а потом просто сигаретку и чай за это отдавали. Я узнавала у больных некоторых: «А зачем ты санитаркам отдаёшь все деньги?» Больные там добрые все, хотят, чтобы о них хоть кто-то позаботился. Очень одинокие. У них нет веры в себя. Они готовы всё тебе отдать. Помню, там была Люда. У неё мозг вообще не соображает, при этом она пела песни и читала стихи великолепно. Над ней санитарки смеялись. Я вообще их не понимала. Когда эта Люда становилась агрессивная, они её в туалете толпой об пол били, потом на вязки, на уколы отправляли.

За что?

За то, что она сидит и орёт. Ты же знаешь, что она больной человек, что это не лечится? Вы только таблетками можете временно заглушить эту боль. Она была готова всех убить, когда у неё начинались женские дни. В коридоре она могла кого-нибудь за волосы схватить.

Она неговорящая?

Она разговаривала. К ней подсаживаешься: «Люда, спой песенку». Как с ребёнком.

Мне настолько неприятны были эти картины избиений беспомощных людей. Бабушек даже. Как можно быть таким человеком, чтобы так с людьми обращаться? Им нужно было не такую работу себе выбирать. В магазин, бывает, заходишь, а у продавщицы какая-то семейная проблема, она весь день без настроения, резко может сказать: «Вам пакет нужен?» Я говорю: «Да, спасибо. Хорошего дня». Стараюсь ей улыбнуться. Некоторые люди, может, не понимают, что нужно улыбаться. Кто-то  чувствует, что ты открытый, честный человек. Если у тебя плохое настроение – проработай это в себе. Я так считаю. Надо как-то прорабатывать, а не портить всем вокруг настроение.

Конечно, тем более если в больнице работаешь.

 Да. Помню, я была в Ачинске вместе с Галей. Благодаря ей я узнала, как это всё работает.

 Расскажи про неё, пожалуйста. И как ты в Ачинск попала, тоже интересно.

У меня должна была быть комиссия. До этого я совершила побег. Утром я убежала: мы вышли чистить снег, я бросила лопату, перелезла через заборчик и убежала на трассу. Была зима, холод, вокруг тайга. Очень холодно. Когда я делаю что-то, например, побег, я всегда это делаю одна. Без напарницы. Если её бы поймали, она сдала бы меня. Мне было проще самой всё продумать . Я хотела убежать и не видеть всего того, что там творится. Мне одной было проще двигаться. Вдруг напарница бы сломала ногу по дороге, ещё её тащить… В фильмах даже так бывает: бомба взрывается, и герой напарника тащит. В фильме «Сволочи» так было. Клёвый фильм. Глубокий. Там прикольный такой смысл.

 Какой же там смысл?

Они без родителей пытались как-то выжить. Их никто не учил, они всё делали так, как они умели. Это мой взгляд на этот фильм. У всех по-разному. У них не было ни имени, ни знания. Сволочи. У них были клички вместо имён. Вот эти два пацана всё равно выжили. Даже не знаю, как это объяснить. Они хотели выжить, друг друга спасли. Потом они постарели. Потом один герой ждал другого.

Да. Девятого мая.

Такой фильм, даже плакать хочется. Прикольный.

Значит, ты одна убежала в Поймо-Тинах, никого с собой не взяла?

Да. Меня сразу поймали. Они на машине были.

На трассе?

Да, на трассе. Уже начало светлеть на улице. Я думала, вот так идти буду очень долго и замерзну.

Утро было?

Да, утро, ещё темно... Мы часов в пять вставали, чтобы снег почистить.

В пять утра? А вообще во сколько там подъём?

Подъём в семь часов.

А почему вы в пять утра вставали?

 Мы – «принудчики». Мы обязаны работать, чтобы исправить характеристику, показать врачу, что ты чего-то достоин.

 Это суд тебя так обязал работать?

 Да. Я была даже «особо опасной», так как я побеги совершала. Меня поймали, привезли обратно, вкололи укол, и всё. Эти две недели у меня стёрты из памяти. Потом я «отошла».

 Что кололи, не помнишь?

 Нет.

 Вкололи, и ты выключалась?

По два укола мне ставили. Я такая худенькая, это слишком много. Я [потом] враскорячку ходила. Днём спать нельзя, а мы пытались – на батарею или кушетку облокачивались. Под таблетками очень спать хочется. Режим был жёсткий, я первый раз такой видела. Помню, бабушку привезли. Она должна была вообще-то лежать. Молодая врач разрешила ей курить в палате. Вообще молодая, лет двадцать пять.

Сразу после института работать пошла?

Возможно, да. Как-то раз привезли ещё одну «принудчицу». Она на вокзале с охранником подралась. Ей из-за этого дали срок и привезли в больницу. Помню, был банный день, её заводит конвой и говорят: «Раздевайся, мойся». Она отвечает: «Я не буду снимать свою одежду». Она буйная была, на взводе. Набрала холодную воду и вылила этот тазик на санитарок. Потом начала на санитарку кидаться, за волосы её хватать. Мы все стояли и смотрели. Санитарки нас упрекнули: «Вы что стоите? Раньше нас девочки защищали. Вам вообще всё равно, что нас бьют!».

Это санитарки говорили?

Да. Они говорили, что раньше «принудчики» как шестёрки за ними бегали. Я думаю: «Я вам должна помогать? Вы сами на это подписались». Они такие странные были в этом плане. К больным относились ужасно. Не могу представить, как они дома себя ведут. Может быть, осознАют со временем, что неправильно делали...

 Может быть…

Думаю, дойдёт не до каждого. Потом у меня должен был быть суд, а перед судом – комиссия.

А по какому поводу суд?

– Продлить или снять «принудку». У нас каждые полгода была комиссия, а потом суд. Садится судья, женщина. Меня приводят, я здороваюсь. Мне говорят: «Вы Дарья Угрюмова?» Отвечаю, что да…

Вот вспомнила! Ещё до суда я пришла к врачу. У меня же косяк. Побег. Это жёсткий косяк. Я прямо напрашивалась к врачу, ждала, когда она придёт. Меня врач вызывает. Я попросила меня в Ачинск перевезти из-за моего косяка, говорю: «Вы меня уже обязаны на «строгач» увезти. Почему вы этого не делаете? Вы хотите, чтобы ко мне здесь и дальше санитарки плохо относились? Я не готова терпеть то, что творится здесь. Суд придёт, я им то же самое скажу!».

А причина какая?

Я не могла на такое смотреть.

На плохое отношение?

Да. Я придумала сделать побег, чтобы меня перевели в другую больницу. Я не пожалела об этом нисколько.

Ты действительно так и планировала, чтобы тебя привезли обратно, и потом попроситься в другую больницу?

Да. Мне было всё равно, поймают меня или просто увидят, что я совершила побег.

 А если бы не поймали, что бы ты делала?

 Я не старалась куда-то бежать. Я просто тихонько шла, пыталась машину поймать, но никто не останавливался. Потом две машины останавливаются, санитарка выбегает – и за капюшон меня: «Ну-ка иди сюда! Зачем сбежала?» Я говорю: «Так надо».

Потом меня в Ачинск привезли. Там такое огромное отделение. Я там так же молчала, когда была новенькой, чтобы мне понять, что здесь происходит. Доктор был молодой мужчина. Такой замечательный. Очень справедливый. Если он узнавал, что ты накосячил, он отправлял на уколы. Если он сказал, что десять дней ты будешь на уколы ходить, так и было. За слова свои отвечал. Была там девочка, она как ребёнок. Ей только маму подай, постоянно играть хотелось. Андрей Николаевич делал обход по всем палатам, к этой девочке подходит: «Как дела, моя хорошая?» Я удивилась, что такие люди бывают. Мы возле двери всё выжидали, когда же к нам он придёт, чтобы расспросить его обо всём – про комиссию,  про окончание лечения. Я в других больницах таких врачей не видела. Такой справедливый мужик был. Если тебе плохо, он всегда назначит лечение. Помню, я чуть не потеряла сознание. Он резко отменил все лекарства.

Настоящий врач потому что, видимо.

Я его обожала. Я там потихоньку начала работать. Всё думала, как его внимание привлечь. Стала делать той больной девочке массаж. Он говорит: «Как клёво!». Потом смотрю, девчонки оригами занимаются. Я попросила, чтобы мне бумаги купили. Сказала, что много что умею делать из модульных оригами. Раньше занималась. Мы с Наташей Кислюк начали вместе мастерить эти оригами. У меня лучше, чем у неё потом выходило. Она потом начала косячить. А я стала «раскручиваться» на оригами и на массаже, чтобы привлечь внимание санитарок. Как-то раз санитарка на посту сидела, нас сторожила. И говорит мне: «Даш, иди-ка сюда. Мне сказали, что ты хорошо массаж умеешь делать». Я думаю: «О, клёво. Наконец-то! Привлекла внимание». Одной санитарке сделала. Ей понравилось. И всё, это по кругу пошло. И так же с модульным оригами. Я сделала двух лебедей на свадьбу, мне заплатили полторы тысячи. Делала поделки в детский садик. У меня там был собственный бизнес. Много заказов – бывало, я даже не успевала. Мне санитарки разрешали работать до двух, до трех часов ночи, чтобы доделать всё в срок. Нужно было срочно отправить готовую работу.

Тебе платили?

 Да. Санитарки мне говорили, что [именно] они хотят. Я говорила, что мне нужно: цветная бумага, клей, ленточки. Они всё покупали, приносили мне. Когда я сделаю работу, они только удивлялись: «Вау! Давай ещё». Я каждый день сидела эти оригами делала. С самого утра. Вставала и начинала работать. У меня был стимул оригами заниматься: я хотела себя утром приучить рано вставать, даже под таблетками. Я же ещё там работала, пыталась брать на себя эту ответственность: я вот сейчас утром встану, помогу с бабушками и полы помыть в палатах. Мне говорили: «Мы тебя ждём. Надеемся, что ты не проспишь». И снег чистила. Я два года пробыла в Ачинске. Пыталась в себе ответственность развить. Думала: скоро я поеду в Овсянку, а там уже на волю. По ночам размышляла, что вот я выйду, пойду работать. Я это всё в голове держала, о своих планах никому не рассказывала. Представляла, как и иду в магазин, как устраиваюсь на работу. Когда я вспоминаю то время, понимаю, что всё сбылось. Когда вышла, начинала работать уборщицей, потом дворником. И вот уже я кассир. От малого к большему.

За счёт твоей ответственности?

Да. Благодаря больнице я развила это качество. Я хочу быть ответственной за свою жизнь и за свои действия. Если я сказала, что сделаю, я сделаю. Если надо помочь – пожалуйста. Даже если буду спать хотеть, в два часа ночи будите. Помню, Галю привезли. Она на коляске. У нас как раз банный день был. Я стояла с санитаркой разговаривала,  она мне говорит: «Даш, ты же хорошо массаж умеешь делать? Там больную привезли. Давай, ты за неё отвечать будешь?» У меня с ними было взаимопонимание.

 С санитарками?

 Да. Они меня поддерживали. Они могли мне доверять несмотря на то, что у меня раньше были побеги.

Когда ты была в Ачинске, ты уже не бегала?

Да.

Видишь, ты нормальный человек. Видимо, в Ачинске и люди были нормальные, и условия. Санитарки тебе доверяли...

Так вот, Галю привезли. Я говорю: «Здравствуйте, меня Даша зовут». Потихоньку я стала к ней ходить. Спрашивала, что принести, водичку предлагала. Сначала общалась такими короткими фразами, чтобы она поняла, что мне можно доверять. У неё была сильная депрессия. Я договаривалась с санитарочками, чтобы мне с Галей больше видеться. Старшая медсестра сказала ей: «Вот Даша, она будет за тобой ухаживать». Она знала Галю, ей было проще с ней общаться. Галя всё плакала. Мне даже разрешали с ней в палате кушать. Когда у меня было свободное время, я ходила с Галей посидеть, пообщаться. Я спрашивала: «Галь, как у тебя дела? Ноги болят?» У неё сильно ноги болели, так как она много весила, сто килограмм. Очень тяжёлая.

Сколько лет ей было?

 Шестьдесят с чем-то. Пожилая, в возрасте уже. У неё случилась депрессия из-за того, что она не ходит. На фоне того, что муж алкоголик, а сама она ничего не может. Ей плохо от этого стало. Она думала, что она обуза для мужа. Сидела, плакала, мне всё это рассказывала. Сначала я очень бесилась, не понимала её. Я сочувствовала ей, но не понимала её. Я иногда хотела прилечь, а мне говорили: тебя Галя зовёт. Я даже поспать толком не могла, бесилась из-за этого. Мне сказали: «На этом этапе она смогла тебе довериться и открыться, рассказать о своих проблемах».

 Она тебе про свою жизнь рассказывала?

Да. Про мужа, про то, как она жила, как работала, что она вообще в жизни делала. Сестра у неё хороший человек, приезжала к ней больницу. Первый месяц я сильно бесилась, уже пожалела, что согласилась. Девчонкам говорила: «Почему я должна за неё отвечать? Я обычная больная, меня лечат таблетками. Чего они от меня хотят? Я на «принудке». Не буду работать и помогать!». Такая была злость. Через пару месяцев снова поговорила с санитаркой и продолжила всё-таки ухаживать за Галей. Она всё плакала. Я пыталась её как-то отвлечь. Она очень сильно хотела курить. Я придумала фишку: сделала ей сигареты из бумаги, раскрасила фильтр оранжевым, табак в виде ваты засунула. Принесла ей эти сигаретки из бумаги.

Самодельные?

 Да. Потом все палаты «принудчиков» стали повторять это. Те, кто курит. По правилам, там запрещено курить. Время «перекура», слышно: «Девчонки, пора курить!» И толпа стоит с этими бумажными сигаретками! (улыбается)

Изображают, как они курят?

Да! Им от этого легче было. Я думала, как это?

Как это работает?

 Да. И санитарка [подыгрывала нам]: «Разошлись! Хватит курить. Надымили тут!» (смеётся). Как это до меня дошло, я не знаю. Такой смех!

Разрядка.

Да. Эмоциональная разрядка. После обеда и после ужина у них перекуры. Такой позитив! Я тогда поняла, что я могу кому-то лучше сделать. Это же [именно] я придумала. Я хотела только для Гали это попробовать, а всем понравилось.

Да, удивительно! Ты молодец.

Я помню, в интернате делала сигаретки из бумаги, когда нам запрещали курить. Я представляла, что курю. И вот сделала для Гали такие же. Как-то ночью я лежала, размышляла. У меня так часто бывало. Думала: «Я же могу что-то. Даже Галя стала более весёлая».  Я хотела, чтобы Галя ещё ходить начала. И мы дошли до такого прогресса, что она мне сказала: «Даша, я хочу ходить научиться. Давай попробуем?» Я приходила и говорила: «Галя, что кушать будем?» Пыталась её отвлечь, чтобы она не плакала. Как только [она] начинала про мужа своего вспоминать, так сразу в слёзы… Я потом поняла: она ж как маленький ребёнок. Меня санитарки в два часа ночи будили, чтобы я Галю в туалет сводила или ноги ей намазать. У Гали ноги сильно болели по ночам. Я поняла, что не надо злиться. Надо попытаться как-то подкорректировать её состояние. Все её таблетки я наизусть знала, брала у неё кровь с пальца на сахар. У Гали сахарный диабет. Меня спрашивали: «Как ты так всё знаешь?» Я же сколько её катаю! Я знаю всех больных, у кого какие заболевания, кто в какой палате спит. Я ещё писала списки, помогала санитаркам. Когда новенькие приезжали, обновляла список.

Чем завершилась история с Галей?

 Её врач вызвал на беседу. Я попросилась её отвезти. Врач мне говорит: «Ты что, за ней ухаживаешь? Какая ты молодец!» После этой беседы Галя была радостная, врач пообещал выписать её. Все были удивлены, что Галя перестала плакать и захотела домой.

И захотела ходить.

Да. Сестра приезжала к неё как-то и мне передачку дала в знак благодарности. Галя ей рассказала по телефону, что вот такая девочка за неё ухаживает.

Тебе уже лет девятнадцать-двадцать было?

 Где-то так. Я уже не помню. Когда мне дали эту передачку от Галиной сестры, я сказала: «Мне этого не надо. Я это делаю, чтобы хоть кому-то было лучше». Чем мне там заниматься? Так я хоть занята чем-то.

Нужна кому-то.

Да. Когда увлекаешься чем-то, время быстрей намного идёт. Я там мыла полы, делала генеральную уборку. Все удивлялись. Другие девочки мыли полы как попало за чай, за кофе.

В Ачинске такого не было, как в Поймо-Тинах?

Нет. Там совсем другой уровень. Там были молодые санитарки. Врачи хорошие. Когда у кого-то была температура, их сразу в больницу отвозили, никого не оставляли.

Там заботились о людях, и никаких побоев уже не было?

Были единичные случаи. Терпимо. Конечно, неприятно. Я же в глаза это не выскажу. Приходилось терпеть, чтобы хуже не было. Например, больную привязали: она на санитарку налетела. Эта санитарка вызвала ментов, чтобы на пациентку эту написать заявление. Она же больной человек! Зачем она написала заявление? Хотелось попонтоваться перед сотрудниками? Выделиться... Там были такие…

Много санитарок умерло от короновируса. При мне одна санитарка умерла... В Ачинске было намного лучше. Меня уже звали устраиваться к ним санитаркой. Когда был карантин, нам запретили работать, мыть и контактировать с другими больными. Мы все сидели в палатах. Я говорила: «Дайте мне белый халат, я вам помогу помыть коридор. Вы же долго сейчас вдвоём будете его мыть». Мне сказали: хорошая идея! Я-то маленькая, и они на другую девчонку надели белый халат, маску и платок, чтобы её по камерам не вычислили. Она с ними делала генеральную уборку.

Даша, а помнишь, как «рванул» склад с боеприпасами?

 Да, помню. Это было пятого августа, в мой День рождения. Я ещё говорила, что это салют мне на праздник. Это был военный склад, там боеприпасы хранились.

Расскажи, как это было. Это же рядом с вашей больницей где-то?

Мы после ужина все вышли гулять. Все подумали, что это фейерверки. Я в отделении помогала тогда и не пошла гулять. Мне ещё уколы назначили именно пятого августа. Я так расстроена была. Думала: «За что? Я же себя хорошо веду!». Мне сказали, что так положено всем «принудчикам» перед выпиской. И мне поставили укол. Я решила, что не буду больше помогать. Я так боялась этих уколов! Я на всех там обиделась.

А как влияет этот укол?

От него скованность. Корёжит тебя. Ты не владеешь своим телом. Слюни не можешь глотать. Все нервы натянуты. Это такая боль. Особенно зубы больно. И ты с этим ничего не можешь поделать. У меня ещё глаза сами закрывались, я их открыть не могла. Челюсть наперекосяк, слюни текут...

 Вам как-то объясняли, зачем нужен этот укол?

Это от шизофрении. Я читала в интернете.

Тебе-то он зачем?

Там всем ставили. Говорили, так положено по правилам. Люди-то нормальные там лежат: у кого-то ребёнок есть, у кого-то семья. Просто случайно они туда попали, по глупости.

Вот тебе назначают этот укол пятого августа…

Да. У нас ужин уже прошел.

Ты ещё без укола была?

 Укол мне ещё до ужина поставили. В пять часов меня вызвали в процедурную. Я как узнала, какой укол, стала возмущаться. А мне говорят: «Назначили, и всё. Не нужны лишние разговоры». Он такой болючий, когда его вводят. А есть ещё медсестры, которые его быстро ставят. Прямо орать хочется. И такие взрывы начались! Сначала был звук, похожий на звук салюта. Потом всё громче и громче. Санитарки забегают: «Все по палатам! Будет «считалка», чтобы все на месте были». Помню, очень пасмурно было, начался маленький дождик. Звук был всё громче и громче. Все в панике, звонят своим родственникам. Через интернет все узнали, что случилось.

Медсёстры?

Да. А мы всегда через них новости узнавали. Мы с медсестрами больше общались. Нам же дольше там лежать, чем другим. Закрыли все окна, все двери. Когда закрывала одна санитарка окно, на неё оно прям резко пошло.

Такая взрывная волна была?

Потом другая санитарка говорит: «Не надо закрывать. Мы сейчас будем как в консервной банке. Конец нам придёт!».

Все стали переживать за оставленные дома, за детей своих. Все на телефонах, всем не до больных уже. Потом громкоговоритель врубают, уже часов в восемь: «Эвакуация!». Сказали, что такие-то районы будут по порядку вывозить из города. Мы собираем вещи.

 Это ночью?

 Да, мы до шести утра не спали, ждали автобуса на эвакуацию.

Снаряды рвались всю ночь?

 Да. Так страшно было! Темно. Готовились к эвакуации. Бабушек начали переодевать в памперсы. Все у выхода собрались, ждут. Объявляют отбой. Так всю ночь.

 Ты ещё после укола была?

– Он не сразу действует. Я говорю: «Давайте все сумки соберём!» Так смеялись с девками. Я говорю одной: «Ты что паникуешь? Прокатимся, покурим по дороге, кофеёк купим. Клёво же!» Я на позитиве была. Заметила: когда кто-то паникует, я стараюсь над этим прикалываться. Вообще не понимаю людей, которые паникуют. Так до утра это было. Я попросила покушать лапши у старшей медсестры, так как она сухой паёк собирала нам в дорогу. Я пыталась медсестёр тоже подбадривать: «Что вы паникуете? Зато прокатимся с ветерком!» Нас посадили в два автобуса, «принудчики» – отдельно от остальных больных. Я всю дорогу болтала. Мне говорят: «Угрюмова, закрой рот!» Мне ещё укол поставили, я думала: «А что мне терять? Мне через пару дней мышцы сведёт. Я не знаю, что буду делать». Хотела перед этим моментом наговориться.  Говорю: «Вот мы Канск проезжаем. Тут моя опекунша жила».

Экскурсию всем устроила?

Да. Мне говорят: «Угрюмова, заткнись!» Все паникуют. Нас привезли в Поймо-Тины, даже помыться не дали. Жара была сорок градусов. Дышать нечем, духота в автобусе. Я думала, мы все сознание там потеряем. Я говорила, что мы не туда приехали, я там все дороги знаю. Водитель в панике, чуть в машину не врезался. Он уже устал, двенадцать часов ехал.

 Оказалось, что ты правильно говорила?

Да. Я же говорила: «Вы что из нас дураков делаете? Сидите такие все умные!» Мы мало останавливались, чтобы побыстрее доехать.

 Ты там самая умная была.

 Да. Мы с Л. Сашей. Я ей говорю: «Ты же здесь была [уже], скажи, что он не туда едет!»

 Вы там несколько дней пробыли?

Да. Мне там ещё галоперидол поставили. Они меня знают же, решили мне так отомстить.

Мы там бунт ещё устроили. Нам дали комнату, матрасы постелили. Не вывели нас помыться и покурить. Юля Б. говорит санитарке: «Врача вызови. Нам нужно помыться и покурить. Двенадцать часов в дороге, ничего не ели». Юля подняла панику. А потом мы придумали курить в форточку. Юля ничего не боялась, на неё уколы вообще не действовали. У неё ещё аллергия на уколы была, и ей их не ставили. А в Поймо-Тинах не знали этого, и поставили. Из-за этой ситуации с бунтом всех отправили на уколы. Потом ночью меня сковало от этого укола. Галоперидол моментально же может подействовать, тем более два кубика. Всю ночь я промучилась. Юля меня спрашивала: «Что с тобой?» Я могла только ответить: «Мне плохо». У меня так челюсть болела… Слюни текут, вся подушка мокрая... Юля попросила позвать мне врача, а ей ответили: «Она не заслужила». Они помнили, как я побег совершила. Я вся мокрая, Юля меня одеялом обмахивала, говорила: «Даш, держись!» Я не завтракала, не обедала, не ужинала в тот день. Укол перед сном поставили, он как наркотический. Я от него спать не хотела. Я в три часа ночи ходила по своему матрасу. У меня энергия прёт! Так бегать хотелось.

После скованности.

Да.

«Беспокойные ноги»?

Да. Голове покоя не дают. Утром санитарки наши приехали. Мы их так были рады видеть! «Вы наши родные!» Всех обнимали. Это большая разница – Поймо-Тины и Ачинск.

Два полюса разных?

Да, просто два разных полюса.

 Спасибо, Даша!

 

Беседовал и поражался Николай ЩЕРБАКОВ

Интервью подготовила к публикации Екатерина КАЗАНКОВА

Наши партнеры